Расшифровка: Бесконечность многомерных объектов Рудольфа Хачатряна Transcript: The Infinity of Multidimensional Objects by Rudolf Khachatryan

Редакторский принцип. Текст сверен с фонограммой редактором. Включена только содержательная речь. Грамматика устной речи выправлена без изменения мысли говорящих.


## Пространство, движение и время

[00:49] Рудольф Хачатрян: Это космическое искусство. В нём есть бесконечность — как бесконечен сам космос. Только так я могу его сравнить. Оно бесконечно. Я сегодня ничего за него не придумываю: оно само придумывает, даёт новые движения, новые, так называемые, композиции. Хотя «композиция» — тоже не то слово.
[01:15] Рудольф Хачатрян: Вот так я живу с ним — с творчеством. Я — это оно, оно — это я; это взаимно. Я даже устаю от самого себя. Сижу здесь, в мастерской, и работы давят на меня. Я ухожу от них — от их энергетики, от их образов. Нужно освободиться, а потом вернуться заново. Это постоянный процесс.
[01:52] Рудольф Хачатрян: Самое главное — наше мышление перешло от плоскости к пространству. Когда Эйнштейн сказал: «Прости меня, Ньютон, ты был неправ», открылась другая эра. Изменились представления о времени, движении и пространстве; наука стремительно развивалась.
[02:28] Рудольф Хачатрян: Почему это многомерный объект? Прежде всего потому, что в нём объединены скульптура, живопись и рисунок. При движении он меняет своё состояние, меняется и его колорит. Картина стоит неподвижно: она не меняется. А этот объект движется; даже если он сам неподвижен, вы можете двигаться вокруг него. В нём существуют движение и время. Для сегодняшнего мышления это самое главное. Всё движется — и это огромный шаг. Я считаю это истиной.

## Перспектива, архаика и связь времён

[03:18] Рудольф Хачатрян: Всё должно двигаться — и всё на самом деле движется. Картина не движется: она неподвижно висит на стене. А этот объект движется. Это огромный шаг. Я считаю это истиной, потому что такова истина.
[03:48] Рудольф Хачатрян: Я уже давно говорил, что картина, висящая на стене, умерла. Эта идея закончена: появились два измерения — верх и низ, рамка, — а затем возник обман перспективы. Перспективой пользовались гениальные мастера; я и сам прекрасно рисовал перспективу и портреты. Но это подражание.
[04:33] Рудольф Хачатрян: Иконопись, этот более двухмерный мир, гораздо ближе нам, чем трёхмерный. Хотя мы стремимся создать четырёхмерный мир, здесь остаётся мир двухмерный. Я не рисую перспективу: перспектива живёт сама. В иконописи есть своя перспектива — удивительная, гораздо более умная и глубокая. А обычная перспектива лишь воспроизводит реальный мир. Это обман. Она породила великих мастеров, но принесла искусству огромный вред. Потом мы от неё ушли — довольно — и вернулись к более древней культуре.
[05:27] Рудольф Хачатрян: Раннее Возрождение гораздо интереснее и выразительнее. Там есть деформация и нарушение — не ради самого нарушения, а чтобы создать остроту видения. Всё меняется. Чего хотели кубисты? Увидеть любую форму одновременно с разных сторон, объединить одну сторону с другой. Это целая философия, серьёзная вещь.
[06:00] Рудольф Хачатрян: Зеркальность — сущность нашей жизни. Существует понятие зеркала, существуют двойники. Даже предполагают, что у нашей планеты есть двойник. Почему существует негатив? Если это существует, значит, не случайно. Думаю, в более широком смысле это, вероятно, существует и во Вселенной. Всё, что человек способен придумать, существует — только в большем масштабе. Человек лишь учится и заимствует: вдруг у него открываются глаза, и он что-то видит.
[06:42] Рудольф Хачатрян: Что, в сущности, для нас телевизор или компьютер? Что делает компьютер? Он считает. Значит, нам нужно много рук и много ног: своих нам не хватает, и они нам помогают. Поэтому у этого объекта много рук и ног — это тоже мечта о том, чего нам недостаёт. В нём есть связь с мифологией, с древними образами, например с многоруким Шивой. Но здесь формула совсем другая.
[07:18] Рудольф Хачатрян: Истина не может существовать сама по себе: она связана со временем. Она не может внезапно возникнуть из воздуха, ни с чем не соотнесённая. Подражать этой связи смешно; но когда она приходит естественным путём, прежняя истина присутствует в ней, хотя уже в иной степени.
[07:48] Рудольф Хачатрян: Эта связь есть и здесь: даже современное искусство связано с первобытной культурой, с самыми архаическими формами, потому что всё это создал человек. Человечество — это один человек. Я никогда не думаю с гордыней: «Это сделал я, я создал эти вещи». Я считаю, что их создало человечество.
[08:18] Рудольф Хачатрян: Я лишь продолжаю. Когда я вижу японскую культуру, мне кажется, что это делал я, что я — японец. Русская иконописная культура настолько мне родна, словно это тоже делал я. Почему? Потому что это делал человек. Всё человечество — тот единый Адам, от которого произошёл человеческий род. В нём нет национальности; в нём нет разделения. То, что обычно разделяет нас, здесь, напротив, всё объединяет.

## Классика и многомерные объекты

[09:02] Наталья Хачатрян: Близкие люди, которые обожали его классический период, спрашивают меня: «Не огорчает ли тебя, что закончилась эта красота, эти чудесные женские головки, а на смену им пришло нечто совсем иное?» Во-первых, это не закончилось: Рудольф возвращался к классике. Время от времени, если он находил модель, отвечавшую его требованиям, возникали замечательные классические серии. Они тоже подпитывали его, после чего он снова бросался в этот омут.
[09:48] Наталья Хачатрян: Но я не жалею об этом: глядя на эти работы, я не утратила ни нежности, ни чувства красоты. Мне говорят, что мы привыкли видеть такие прекрасные портреты, а здесь — нечто металлическое, почти запредельное. Но я очень люблю эти вещи. Они вызывают у меня огромную нежность.
[10:18] Наталья Хачатрян: Наши дети тоже любят и понимают их. Когда Рудольф создаёт новый объект, они говорят: «Ой, а вот здесь ручка — совсем как у папы. У Рудольфа такие маленькие руки». Дети умиляются: здесь ручка, здесь ножка, а здесь словно птичка. В общем, эти объекты нам очень родные.

## Кочар, автопортрет и зеркало

[11:05] Рудольф Хачатрян: Кочар. Это был единственный, совершенно гениальный человек. Он знал французский язык, знал французскую культуру. В 1936 году он приехал из Парижа. Два года просидел в подвале КГБ. Его били — чёрт знает что с ним делали. Это был гениальный художник. Он первым в мире создал «Живопись в пространстве».
[11:25] Рудольф Хачатрян: Моё искусство в какой-то степени связано с пространственным мышлением, но оно совсем другое. И он всегда говорил мне: «Ты придёшь к пространственному искусству совсем по-другому. Совсем по-другому. Я в это верю на сто процентов. И ты будешь напоминать людям обо мне». Вот его слова. Он очень в это верил.
[11:51] Рудольф Хачатрян: Причём я пришёл к этому поздно. Я не спешил — странная вещь. Я пришёл к этому в пятьдесят пять лет, хотя уже в пятнадцать видел рядом с собой его и эти вещи. Но тогда не мог их принять.
[12:07] Рудольф Хачатрян: Когда я видел открытую скульптуру, открытую форму — тогда уже Мур и многие другие работали в этом направлении, как в кубизме, — я этого не понимал. Я был мальчиком. Но чувствовал, что здесь есть что-то другое, чего нет ни у кого. В этой работе я ощущал удивительные фрагменты — феноменальные. Целиком она мне не нравилась: например, сзади были слабые места. Но это была невероятная вещь.
[12:43] Рудольф Хачатрян: Там был андрогин — такой образ. Я спросил: «Что это такое, маэстро? Мне непонятно, но в этом есть что-то удивительное». Он ответил: «Это самая лучшая форма, которая есть в человеке».
[12:57] Рудольф Хачатрян: Когда в пятнадцать лет я познакомился с ним, он попросил принести мои рисунки. Я показал — и он пришёл в восторг. Сказал: «Дух Леонардо жив!» А я имени Леонардо не знал. Я, кроме Репина, никого не знал и считал Репина величайшим художником. Оказывается, я не был близким к Репину. Я оказался близок Леонардо. Знаешь, я был таким наивным, что спросил: «А кто такой Леонардо?»
[13:25] Рудольф Хачатрян: Он поднялся на антресоль, принёс старые книги о Леонардо да Винчи и открыл страницу с его драпировками. Я сам обалдел от сходства. Я ему рассказал в этот день о моем Видении. Он очень спокойно ответил: «Без этого ты не смог бы сделать это. Он пришёл и положил на тебя свой палец». Это его слова.
[13:51] Рудольф Хачатрян: Я никогда не рисовал, как дети: красками, детскими рисунками. Таких вещей у меня нет. У меня сразу было серьёзное рисование. Моё мышление было не иллюстративным, не литературным, а портретным: портрет чего угодно, даже пейзажа — портрет этого пейзажа. Я говорю это смело, потому что так и есть.
[14:19] Рудольф Хачатрян: Потом я сделал очень много автопортретов. Через себя я изучал портрет. Портретистом я стал через автопортреты.
[14:31] Наталья Хачатрян: Может быть, всё и началось с автопортрета. Потому что собственное лицо всегда при нём. И кусочек зеркала, даже осколок, мог оказаться рядом. Может быть, это было то пространство, где его никто не трогал, где он был сам по себе и сам с собой. Так что можно даже придумать красивый миф о том, как кусочек зеркала помог Рудольфу стать художником: он увидал своё лицо и понял, что можно что-то сделать, что-то сотворить.
[15:11] Наталья Хачатрян: С тех пор как я уже могла следить за творчеством Рудольфа, я поняла: каждый его период начинается с того, что он ставит перед собой какую-то сверхтрудную задачу. Когда я вижу, что перед ним стоит холст, или левкас, или ещё что-то — и зеркало, — я могу перекреститься и сказать: будет автопортрет и начнётся совершенно новый период.
[15:51] Рудольф Хачатрян: Зеркало всегда мучило меня. Что такое зеркало? Вообще это необъяснимая вещь. Оно само собой вошло в объекты. Эта жажда понять, это моё незнание, — невозможность постичь, что такое зеркало, — оно само собой зашло в мои объекты. Я не знаю… Я говорил: «Не знаю». Но здесь в объекте живёт, тем более если будет вращаться и в себе будет носить и свое отражение и внешнего мира отражения, это удивительное нечто, которого я не видел.
[16:35] Рудольф Хачатрян: Потом в объектах всё время возникает связь, там есть зеркало — обычное зеркало. Оно имеет отношение к самому объекту. В первую очередь он — рельеф. Зеркальный рельеф. Если здесь отверстие, а там зеркало, это тоже по-своему отверстие. Но зеркальное

## Творец, новая мифология и поздний период

[18:26] Рудольф Хачатрян: Самое главное уже сделано, а из него я создаю другие вещи. Конечно, можно сделать хоть сто разных объектов. Но зачем? Для меня важнее семья; важная задача — семья и народ. Когда я возвращаю объект на двухмерное полотно — как портрет объекта, — это мне особенно близко, потому что я был портретистом и это меня волнует.
[19:14] Рудольф Хачатрян: Ты создаёшь другую формулу — формулу человека. Она развивается по тому же принципу, что и реальный мир. В этом смысле она ему не чужда: когда смотришь, развитие идёт параллельно. Вот это и есть творчество. А мы — творчество Бога. Бог создал тебя, чтобы ты тоже творил, но не подражал тому, что создал Он.
[19:45] Рудольф Хачатрян: Конечно, сначала ты учишься, подражая тому, что Он сотворил: вот пейзаж, дерево, человек. Но когда ты можешь от себя создать новую формулу, которая развивается так же, как Божья формула в реальном мире, тогда ты — творец. Творцом называют не всякого, кто занимается искусством. Есть люди, которые рисуют, есть хорошие живописцы, но творец — явление редкое.
[20:32] Рудольф Хачатрян: Это новая мифология. И она обязательно должна иметь связь с чем-то другим, древним. Если этой связи нет, вещь становится чужой. Культуры должны быть связаны друг с другом, но идти совершенно разными путями.
[20:46] Рудольф Хачатрян: Если я поверну обычное изображение, оно окажется вверх ногами. А этот объект, как ни поверни, не будет вверх ногами: он останется тем же. В этом огромная разница. Он пространственный, а тот — не пространственный, земной. Труднее всего создать такую формулу, такой образ, который несёт в себе все эти понятия. Наверное, в этом и состояла вся задача. К этому я стремился — и к этому пришёл.
[21:16] Наталья Хачатрян: Он решил исчерпать классику. Когда этот этап завершился, он больше не хотел видеть лица. Так начался очень ответственный и тяжёлый путь нового модернизма — начиная с переезда в Англию. Его юношеский период открытых форм произвёл на меня очень сильное впечатление, и затем начался этот новый период.
[21:48] Наталья Хачатрян: Он проходил тяжело и вдохновенно, порой опустошающе. Внутри него было несколько небольших периодов; каждый завершался, исчерпывался. И всякий раз, когда казалось, что всё кончено и непонятно, что будет завтра, появлялся автопортрет — уже после того, как Рудольф совершенно оставил натуру.
[22:22] Наталья Хачатрян: Я думаю, его последние автопортреты совершенно удивительны. В них не только сегодняшний день и не только вся прошедшая история — в них, конечно, есть и завтрашний день. Если поставить рядом его произведения последнего периода и эти портреты, они поразительно похожи. Более того, мне кажется, что сам Рудольф похож на свои многомерные объекты.

## Семьи объектов и бесконечное развитие

[24:24] Рудольф Хачатрян: Это биологическое развитие, которое уже развивается без меня. Я просто не знаю его конца. Не хватит ни одной, ни двух, ни трёх моих жизней — всё равно конца не будет, потому что из него всё время создаётся что-то новое. Оно возвращается к живописи, затем снова к объектам.
[24:53] Рудольф Хачатрян: В одном направлении — многомерном объекте — я создал три скульптурных варианта. Это три вида многомерных объектов, развивающихся по одному пути. Они создают собственные семьи; затем эти семьи можно объединять, соединять с другими. Даже между ними — вещь совершенно живописную — можно соединить со скульптурной. Получится абсолютно новый объект, и снова начнётся то же развитие.
[25:31] Рудольф Хачатрян: Они могут двигаться бесконечно. Бесконечность состоит в том, что развитие не прекращается и всякий раз открывается по-новому. Семья может перерасти в другую семью, а затем — в народ. Это уже космический масштаб.

## От семьи к народу

[28:04] Рудольф Хачатрян: Как создаётся народ? Так и создаётся: создаёшь множество семей, затем соединяешь их — и в конце концов получается народ. Здесь присутствует эта формула.
[28:28] Рудольф Хачатрян: Вот так я живу с ним — с творчеством. Я — это оно, оно — это я. Это взаимно. Я даже устаю от самого себя. Сижу здесь, в мастерской, и работы давят на меня. Я ухожу от них — от их энергетики, от их образов. Нужно отдохнуть, освободиться и заново вернуться.

Editorial principle. The text has been checked against the soundtrack by an editor. Only substantive speech is included. Spoken grammar has been regularised without altering the speakers’ ideas.


## Space, Movement, and Time

[00:49] Rudolf Khachatryan: This is cosmic art. It contains infinity, just as the cosmos itself is infinite. That is the only comparison I can make. It is infinite. Today I invent nothing on its behalf: it invents for itself, giving rise to new movements and new, so-called compositions—although “composition” is not quite the right word either.
[01:15] Rudolf Khachatryan: That is how I live with it—with the work. I am it, and it is me; the relationship is reciprocal. I even grow tired of myself. I sit here in the studio, and the works press upon me. I have to leave them—their energy, their images—to free myself, and then return anew. It is a continuous process.
[01:52] Rudolf Khachatryan: The essential change is that our thinking moved from the plane into space. When Einstein said, “Forgive me, Newton; you were wrong,” another era opened. Our understanding of time, movement and space changed, while science advanced rapidly.
[02:28] Rudolf Khachatryan: Why is it a multidimensional object? First of all, because it unites sculpture, painting and drawing. As it moves, its condition changes, and so does its colour. A painting remains still; it does not change. This object moves, and even when it is motionless, you can move around it. Movement and time exist within it. That is fundamental to contemporary thought. Everything moves—and this is an enormous step. I consider it a truth.

## Perspective, Archaic Culture, and the Continuity of Time

[03:18] Rudolf Khachatryan: Everything must move—and in reality everything does move. A painting does not move; it hangs motionless on the wall. But this object moves. That is an enormous step. I consider this a truth, because that is the truth of it.
[03:48] Rudolf Khachatryan: I said long ago that the painting hanging on the wall was dead. That idea had run its course: two dimensions appeared—above and below, enclosed by a frame—and then came the illusion of perspective. Perspective was used by artists of genius; I myself drew perspective and portraits very well. But it is imitation.
[04:33] Rudolf Khachatryan: Icon painting, this more two-dimensional world, is much closer to us than the three-dimensional one. Although we seek to create a four-dimensional world, here the world remains two-dimensional. I do not draw perspective: perspective lives by itself. Icon painting has its own perspective—an extraordinary one, far more intelligent and profound. Conventional perspective, by contrast, merely reproduces the real world. It is an illusion. It produced great masters, yet it also did enormous harm to art. Eventually we left it behind—enough—and returned to more ancient culture.
[05:27] Rudolf Khachatryan: The Early Renaissance is far more interesting and expressive. It contains deformation and disruption—not for their own sake, but to sharpen vision. Everything changes. What did the Cubists want? To see every form simultaneously from different sides, joining one aspect to another. It is an entire philosophy, a serious matter.
[06:00] Rudolf Khachatryan: Mirroring is fundamental to our life. There is the idea of the mirror, and there are doubles. It is even thought that our planet has a double. Why does the negative image exist? If it exists, it cannot be accidental. In a broader sense, I believe it probably exists in the universe as well. Anything a human being can imagine exists—only on a larger scale. Humanity merely learns and borrows: suddenly its eyes open, and it sees something.
[06:42] Rudolf Khachatryan: What, in essence, are television or the computer for us? What does a computer do? It calculates. This means that we need many hands and many feet: our own are not enough, and these extensions assist us. That is why this object has many arms and legs—it too embodies a dream of what we lack. It is connected with mythology and ancient images, such as the many-armed Shiva. Yet the formula here is entirely different.
[07:18] Rudolf Khachatryan: Truth cannot exist in isolation: it is connected with time. It cannot suddenly appear out of thin air, unrelated to anything. To imitate that connection is absurd; but when it arises naturally, the earlier truth remains present within it, though in a different measure.
[07:48] Rudolf Khachatryan: That connection is present here as well: even contemporary art is linked to prehistoric culture, to the most archaic forms, because all of it was created by humankind. Humanity is a single human being. I never think with pride, “I did this; I created these things.” I believe they were created by humanity.
[08:18] Rudolf Khachatryan: I merely continue what came before. When I encounter Japanese culture, I feel as though I made it myself—as though I were Japanese. Russian icon-painting culture is so close to me that it seems I made that as well. Why? Because a human being made it. All humanity is that single Adam from whom the human race descended. He has no nationality; there is no division within him. What ordinarily separates us here, on the contrary, unites everything.

## The Classical Tradition and Multidimensional Objects

[09:02] Natalia Khachatryan: People close to us who adored his classical period ask me, “Does it not sadden you that this beauty, these marvellous female heads, came to an end and were replaced by something entirely different?” First, it did not end: Rudolf returned to the classical tradition. From time to time, whenever he found a model who met his requirements, wonderful classical series emerged. They nourished his work as well, after which he would plunge once again into this maelstrom.
[09:48] Natalia Khachatryan: But I do not regret it: when I look at these works, I have lost neither tenderness nor my sense of beauty. People tell me that we were accustomed to seeing such beautiful portraits, whereas here there is something metallic, almost beyond ordinary experience. Yet I love these works deeply. They arouse immense tenderness in me.
[10:18] Natalia Khachatryan: Our children love and understand them as well. When Rudolf creates a new object, they say, “Oh, here is a little hand—just like Papa’s. Rudolf has such small hands.” The children are delighted: here is a hand, here a foot, and here something like a bird. In short, these objects are very dear to us.

## Kochar, Self-Portraiture, and the Mirror

[11:05] Rudolf Khachatryan: Kochar. He was unique—an absolute genius. He knew the French language and French culture. In 1936, he came from Paris. He spent two years in a KGB basement. They beat him—God knows what they did to him. He was a brilliant artist. He was the first in the world to create “Painting in Space.”
[11:25] Rudolf Khachatryan: My art is connected, to some extent, with spatial thinking, but it is entirely different. He always told me: “You will arrive at spatial art by an entirely different path. Entirely differently. I believe it one hundred percent. And you will remind people of me.” Those were his words. He believed it deeply.
[11:51] Rudolf Khachatryan: Yet I came to it late. I did not hurry—a strange thing. I arrived at it when I was fifty-five, although at fifteen I had already seen him and those works close at hand. But then I could not accept them.
[12:07] Rudolf Khachatryan: When I saw open sculpture—open form—Moore and many others were already working in that direction, as in Cubism, but I did not understand it. I was a boy. Yet I sensed something different there, something no one else had. I found extraordinary, phenomenal passages in that work. I did not like it as a whole; for example, there were weak areas at the back. But it was an incredible work.
[12:43] Rudolf Khachatryan: There was an androgyne—a figure of that kind. I asked, “What is this, Maestro? I do not understand it, but there is something extraordinary in it.” He replied, “It is the finest form there is in a human being.”
[12:57] Rudolf Khachatryan: When I met him at fifteen, he asked me to bring him my drawings. I showed them to him, and he was ecstatic. He said, “The spirit of Leonardo is alive!” I did not know Leonardo’s name. I knew no one apart from Repin and considered Repin the greatest artist. As it turned out, I was not close to Repin. I was close to Leonardo. I was so naïve that I asked, “Who is Leonardo?”
[13:25] Rudolf Khachatryan: He climbed up to the mezzanine, brought down old books about Leonardo da Vinci and opened a page showing his drapery studies. I was stunned by the resemblance. That day I told him about my Vision. He replied very calmly: “Without him, you could not have done this. He came and laid his finger upon you.” Those were his words.
[13:51] Rudolf Khachatryan: I never drew as children do—with paints and children’s pictures. I have nothing of that kind. My drawing was serious from the very beginning. My thinking was not illustrative, not literary, but rooted in portraiture: a portrait of anything, even a landscape—a portrait of that landscape. I say this with confidence because that is how it is.
[14:19] Rudolf Khachatryan: Later I made a great many self-portraits. I studied portraiture through myself. I became a portraitist through self-portraiture.
[14:31] Natalia Khachatryan: Perhaps it all began with the self-portrait. Because one’s own face is always there. And a piece of mirror—even a shard—could be close at hand. Perhaps it was a space where no one disturbed him, where he could be alone and entirely with himself. One could even invent a beautiful myth about how a piece of mirror helped Rudolf become an artist: he saw his own face and understood that he could make something—create something.
[15:11] Natalia Khachatryan: Once I was able to follow Rudolf’s work, I came to understand that each of his periods begins when he sets himself an exceptionally difficult task. When I see a canvas, or levkas (traditional gesso ground), or something else before him—together with a mirror—I can cross myself and say: there will be a Self-Portrait, and an entirely new period will begin.
[15:51] Rudolf Khachatryan: The mirror always tormented me. What is a mirror? It is, in fact, something inexplicable. It entered the objects of its own accord. This thirst to understand, this ignorance of mine—the impossibility of grasping what a mirror is—it entered my objects of its own accord. I do not know… I said, “I do not know.” But here it lives within the object—all the more so if the object turns and carries within itself both its own reflection and the reflections of the outer world; that is something extraordinary, something I had never seen.
[16:35] Rudolf Khachatryan: Then a connection keeps emerging within the objects: there is a mirror there—an ordinary mirror. It relates to the object itself. First and foremost, the object is a relief. A mirror relief. If there is an opening here and a mirror there, that too is an opening of its own kind—only a mirrored one.

## The Creator, New Mythology, and the Late Period

[18:26] Rudolf Khachatryan: The essential thing has already been done, and from it I create other works. Of course, one could make a hundred different objects. But what for? For me the family matters more; the important task is the family and the people. When I return the object to a two-dimensional canvas—as a portrait of the object—it feels especially close to me, because I was a portraitist and this concerns me deeply.
[19:14] Rudolf Khachatryan: You create another formula—a formula of the human being. It develops according to the same principle as the real world. In this sense it is not alien to it: when you look, the two develop in parallel. This is what creation is. And we ourselves are God’s creation. God created you so that you, too, might create, but not imitate what He created.
[19:45] Rudolf Khachatryan: Naturally, at first you learn by imitating what He created: a landscape, a tree, a human being. But when you can create a new formula of your own, one that develops as God’s formula does in the real world, then you are a creator. Not everyone engaged in art can be called a creator. There are people who draw and there are good painters, but a creator is a rare phenomenon.
[20:32] Rudolf Khachatryan: This is a new mythology, and it must necessarily be connected with something other, something ancient. Without that connection, the work becomes alien. Cultures must be connected with one another, yet follow entirely different paths.
[20:46] Rudolf Khachatryan: If I turn an ordinary image, it will be upside down. This object, however, will not be upside down however it is turned; it remains itself. That is an enormous difference. It is spatial, while the other is non-spatial, earthbound. The hardest thing is to create a formula, an image, that contains all these ideas. That, perhaps, was the entire task. It is what I sought—and where I arrived.
[21:16] Natalia Khachatryan: He resolved to exhaust the possibilities of the classical tradition. When that stage was over, he no longer wanted to see faces. Thus began the highly demanding and difficult path of a new modernism, beginning with the move to England. His youthful period of open forms made a very strong impression on me, and then this new period began.
[21:48] Natalia Khachatryan: It unfolded with difficulty and inspiration, and at times with an exhausting force. Within it were several smaller periods; each came to an end and was exhausted. Whenever it seemed that everything was over and tomorrow was unknowable, a Self-Portrait would appear—even after Rudolf had entirely abandoned working from the model.
[22:22] Natalia Khachatryan: I find his final Self-Portraits quite extraordinary. They contain not only the present day and the whole of the history that has passed, but also, of course, the day to come. If his works from the final period are placed beside these portraits, the resemblance is striking. More than that, it seems to me that Rudolf himself resembles his multidimensional objects.

## Families of Objects and Infinite Development

[24:24] Rudolf Khachatryan: It is a biological development that already continues without me. I simply do not know where it ends. Not one, not two, not even three lifetimes of mine would be enough: there would still be no end, because something new is continually created from it. It returns to painting and then once again to the objects.
[24:53] Rudolf Khachatryan: Within a single direction—the multidimensional object—I created three sculptural variants. These are three types of multidimensional object developing along the same path. They form their own families; those families can then be joined and connected with others. Even among them, a purely painterly piece can be joined with a sculptural one. The result is an entirely new object, and the same development begins again.
[25:31] Rudolf Khachatryan: They can move without end. Infinity lies in the fact that the development never ceases and continually reveals itself anew. A family can grow into another family and then into a people. This is already a cosmic scale.

## From the Family to a People

[28:04] Rudolf Khachatryan: How is a people formed? In just this way: you create many families, then join them together, and eventually a people emerges. That formula is present here.
[28:28] Rudolf Khachatryan: That is how I live with it—with the work. I am it, and it is me. The relationship is reciprocal. I even grow tired of myself. I sit here in the studio, and the works press upon me. I have to leave them—their energy, their images—to rest, free myself and return anew.