Расшифровка: Беседа с Оганом (Владимиром) Петросяном — Часть первая Transcript: A Conversation with Ogan (Vladimir) Petrosyan — Part One

Редакторский принцип. Цикл «Беседы с друзьями» Фонда наследия Рудольфа Хачатряна. Беседа Всеволода Хачатряна с Оганом (Владимиром) Петросяном записана 24 марта 2017 года; одна беседа разделена на две монтажные части (внутри части 2 — стык двух исходных записей). Текст литературно обработан для удобства чтения (реплики одного говорящего подряд объединены в один абзац), редакторские восстановления и идентификации — в квадратных скобках. Тайм-коды — по опубликованному видео каждой части.

Часть первая

[00:00] Оган Петросян: Чуть-чуть ниже Союза художников фотоателье было. Федька [известный ереванский фотограф тех лет; полное имя требует уточнения] — помнишь?

[00:08] Всеволод Хачатрян: Федька… А как правильно его называли? Мы «Федька» говорили. От того, что Фёдор, или от того, что фотограф?

[00:17] Оган Петросян: Нет, до фотографа ещё Федька был.

[00:21] Всеволод Хачатрян: Федька? А, это не связано с фотографией?

[00:23] Оган Петросян: Нет, не знаю.

[00:23] Всеволод Хачатрян: Он потом, знаешь, в девяностые годы уехал в Америку.

[00:27] Оган Петросян: И потом я его не встречал.

[00:29] Всеволод Хачатрян: И он через Москву проезжал и пришёл в мастерскую. Но отец был в это время в Лондоне — он просто в мастерскую пришёл.

[00:37] Оган Петросян: Один из первых стиляг.

[00:40] Всеволод Хачатрян: Все фотографии, которые сейчас во всех энциклопедиях и книгах, — в том числе фотография отца с тобой, — были сняты там.

[00:48] Оган Петросян: У него? А у меня нет этой фотографии. Вот я это помню… что так и…

[00:55] Всеволод Хачатрян: Так приятно, что я смогу сделать тебе такой неожиданный подарок. Сейчас бы показал, но интернета здесь нет — я бы показал на айфоне.

[01:04] Оган Петросян: Мы специально вместе сели — Федька пригласил нас.

[01:08] Всеволод Хачатрян: Какой это год, как ты думаешь, примерно?

[01:13] Оган Петросян: В общем-то, шестидесятые годы.

[01:22] Всеволод Хачатрян: Это начало вашей дружбы, или вы уже друзья были?

[01:29] Оган Петросян: Начало… Знаешь, когда началось? Даже не помню. Они занимали за Союзом писателей небольшой двухэтажный домик — там, в подвале, жили.

[02:24] Всеволод Хачатрян: Скульпторы?

[02:26] Оган Петросян: Да нет, отец твой. Только женился. Там был подвал, полуподвальное помещение — там они и жили. А с Минасом [художником Минасом Аветисяном]… подожди… с Минасом — в 60-м. Мы встретились в Ленинграде, он делал дипломную работу.

[03:16] Всеволод Хачатрян: А ты женился когда? В каком году?

[03:21] Оган Петросян: В 64-м. Всё в это время было. В 65-м.

[03:27] Всеволод Хачатрян: На днях Фрид [Согоян] был в мастерской. Я его тоже записал. Он вспоминал, как они учились: Фрид учился, а отец, ещё молодой, с разрешения ректора приходил именно к скульпторам, потому что у них были модели. А какой у тебя был первый заказ?

[03:44] Оган Петросян: Вообще-то, до заказов… Каждый год проходили выставки, и с выставок покупали [государственные закупки].

[03:55] Всеволод Хачатрян: Ещё студентами были?

[03:57] Оган Петросян: Нет, нет, после. Во-первых, надо было года два участвовать в выставках, чтобы стать членом Союза художников.

[04:07] Всеволод Хачатрян: Ты представляешь, я нашёл в архиве дело отца о вступлении в Союз художников — с рекомендациями, с автобиографией. И одну из рекомендаций ему Гриша Ханджян писал. А с выставок уже начали покупать?

[04:22] Оган Петросян: Ну, не всегда, конечно.

[04:24] Всеволод Хачатрян: И вот с института вы с отцом уже знакомы были…

[04:28] Оган Петросян: С отцом твоим мы близко сошлись уже в Москве. В первый раз мы встретились в мастерской: мой товарищ, тоже скульптор, Петросян, и я вместе пошли к Рудольфу. На следующий день встретились уже не в мастерской, скажем так. Был задушевный разговор — и вот как-то сразу…

[05:07] Всеволод Хачатрян: Год какой-то 74-й, наверное, да?

[05:09] Оган Петросян: Кстати, у меня дома портрет. Я не знал — я бы тоже дал [на выставку].

[05:14] Всеволод Хачатрян: Они сами выбирали, некоторые странности подготовки выставки были. А в каком году ты свою эту дверь делал в библиотеке? Я тебя почему-то помню с этого времени.

[05:29] Оган Петросян: В 70-х, но как-то не помню.

[05:32] Всеволод Хачатрян: Может быть, я просто повзрослел, и во время какого-то приезда мне уже запомнилась эта дверь. А может быть, помню и раньше. Твоя подруга, которая много лет лечила тебе нос, — Людмила Львовна [Хесина] — жива-здорова: на днях с ней говорил. Она по-прежнему руководит отделением больницы, ей 90 лет. Абсолютная легенда московской медицины.

[06:05] Оган Петросян: Её сын с женой приезжали — и это год Чернобыля. Мы сидели у нас дома, и по радио объявили о Чернобыле.

[06:19] Всеволод Хачатрян: Обалдеть.

[06:20] Оган Петросян: Какой это год был?

[06:22] Всеволод Хачатрян: Сын — Леонид. А жена — Ольга.

[06:26] Оган Петросян: У них какая-то поездка была. В Цахкадзор, там…

[06:29] Всеволод Хачатрян: Он на лыжах катался всегда.

[06:31] Оган Петросян: Отвезли туда. А потом Людмила тоже приезжала. Нет, не потом — до этого ещё. Она тоже здесь была.

[06:45] Всеволод Хачатрян: То есть ты уже в это время был её пациентом?

[06:48] Оган Петросян: Да.

[06:50] Всеволод Хачатрян: Я же тоже в 19 лет её пациентом стал: она мне в день рождения сломанный нос выправила. А как они познакомились — с родителями, — помнишь?

[07:05] Оган Петросян: Через маму.

[07:06] Всеволод Хачатрян: У неё ночью просто началось кровотечение. Приехала скорая и срочно отвезла её в больницу. Утром отец уже поднял на уши Лёву [Льва Арамовича] Пирузяна, всю медицинскую Москву — и ворвался в больницу: сейчас заберёт её, перевезёт в какую-то суперклинику. Ну, ты представляешь, как отец мог ворваться в больницу, чтобы забрать маму. А Людмила Львовна — маленькая женщина, миниатюрная. Слышит в коридоре вопли, крики на непонятных языках. Вышла в коридор, упёрла руки в бока — и сбила этот напор отца. Послала его самого во все эти клиники, к его академикам и так далее. И маму не отдала. Отец так опешил… Это был редкий случай — на моей памяти, наверное, единственный, — когда маленькая женщина остановила его на пути к спасению любимой Натулик. С тех пор они и подружились — таким случайным, парадоксальным образом. Оказались людьми с характерами. И до сих пор мы все дружим.

[08:27] Оган Петросян: Она несколько раз меня оперировала. В первый раз очень серьёзно подошла к этому делу. А потом мы настолько привыкли, что она делала всё на ходу — и через десять минут я уже выходил.

[08:44] Всеволод Хачатрян: Ну и шёл это закреплять с отцом? А куда ходили в те годы в Москве, помнишь?

[08:53] Оган Петросян: Не знаю… ты об этом, наверное, подробно не знаешь. Ну, отец любил — ходили в «Метрополь»…

[09:02] Всеволод Хачатрян: Нет — в «Националь». Именно первый этаж.

[09:05] Оган Петросян: Он любил вот такие…

[09:07] Всеволод Хачатрян: Да, да. Ну, это классическое место: ещё с двадцатых годов кафе «Националь» было такое художественное место.

[09:17] Оган Петросян: Один раз он собирался за границу. В «Националь» пошли? Да. Там было много народа. Прошли вглубь: был свободный столик — сели. А рядом с нами, у стены, длинный стол с воровской компанией. Это был их центральный стол: они всех видели, контролировали ситуацию. В центре сидел пахан. А мы сидели совсем близко. Я не помню, как получилось, что начался диалог.

[10:06] Всеволод Хачатрян: Об искусстве?

[10:08] Оган Петросян: Да нет. Один сидел… Подошла официантка, говорит: там люди из Прибалтики очень хотят с вами познакомиться. Начало Карабаха, 87-й, 88-й годы. Я сразу подошёл к ним. Сидела пара; познакомились, они начали расспрашивать. Они как-то были в курсе, что-то знали. Поговорили; через некоторое время они извинились: нам, мол, пора. Я вернулся. Смотрю — Рудик нервно ходит. Что случилось? Куртку украли. Он снял куртку и повесил на стул: только что купил новую кожаную куртку. А в кармане, кроме денег, были все документы: билет, виза, паспорт. Начался какой-то неприятный разговор с этой компанией — они же сидели рядом с нами.

[11:25] Всеволод Хачатрян: То есть тебя позвали отвлекать в этот момент. Я понял.

[11:31] Оган Петросян: Потом уже, когда выходили, оказалось, что швейцар в туалете нашёл документы.

[11:42] Всеволод Хачатрян: Я тебе могу продолжение этой истории рассказать. Где-то через несколько дней отцу принесли куртку. Принесли куртку и сказали: но деньги вернуть не можем — это против правил.

[11:58] Оган Петросян: Потому что отец твой сказал им, что пожалуется Сво [кличка известного вора в законе; личность требует уточнения]. Они сразу все посерьёзнели. И после этого уже принесли куртку.

Editorial note. The Conversations with Friends cycle of the Rudolf Khachatryan Heritage Foundation. Vsevolod Khachatryan's conversation with Ogan (Vladimir) Petrosyan was recorded on March 24, 2017; a single conversation divided into two edited parts (part 2 joins two source recordings). The text is edited for readability (consecutive lines from one speaker are merged into a single paragraph); editorial reconstructions and identifications are given in square brackets. Timecodes follow the published video of each part.

Part One

[00:00] Ogan Petrosyan: There was a photo studio just below the Artists’ Union. Fedka [a well-known Yerevan photographer of the period; full name to be verified]—do you remember him?

[00:08] Vsevolod Khachatryan: Fedka… What was his proper name? We just said "Fedka." Was it from Fyodor, or from "photographer"?

[00:17] Ogan Petrosyan: No, he was Fedka even before the photography.

[00:21] Vsevolod Khachatryan: Fedka? Ah, so it has nothing to do with photography?

[00:23] Ogan Petrosyan: No — I don't know.

[00:23] Vsevolod Khachatryan: Later, you know, in the nineties he left for America.

[00:27] Ogan Petrosyan: And I never met him again.

[00:29] Vsevolod Khachatryan: Later, while passing through Moscow, he came by the studio. But my father was in London at the time, so he simply stopped at the studio.

[00:37] Ogan Petrosyan: One of the first stilyagi [Soviet hipsters].

[00:40] Vsevolod Khachatryan: All the photographs that now appear in encyclopedias and books—including the photograph of you with my father—were taken there.

[00:48] Ogan Petrosyan: At his place? I don't even have that photograph. I do remember it… that it was so…

[00:55] Vsevolod Khachatryan: It is a pleasure to be able to give you such an unexpected present. I would show it to you now, but there is no internet here—I would have shown it to you on my iPhone.

[01:04] Ogan Petrosyan: We sat down together specially — Fedka had invited us.

[01:08] Vsevolod Khachatryan: What year would that be, roughly, do you think?

[01:13] Ogan Petrosyan: The sixties, generally.

[01:22] Vsevolod Khachatryan: Was that the beginning of your friendship, or were you already friends?

[01:29] Ogan Petrosyan: The beginning… you know when it began? I don't even remember. They had a small two-storey house behind the Union of Writers — they lived there, in the basement.

[02:24] Vsevolod Khachatryan: The sculptors?

[02:26] Ogan Petrosyan: No—your father. He had just married. It was a basement, or semi-basement, and that was where they lived. And Minas [the painter Minas Avetisyan]… wait… I met Minas in Leningrad in 1960, when he was working on his graduation project.

[03:16] Vsevolod Khachatryan: And when did you marry? What year?

[03:21] Ogan Petrosyan: In '64. It all happened around then. In '65.

[03:27] Vsevolod Khachatryan: Frid [Soghoyan] was at the studio the other day. I recorded him as well. He recalled their student years: Frid was enrolled there, while my father, still very young, came to work with the sculpture students—with the rector’s permission—because they had models. What was your first commission?

[03:44] Ogan Petrosyan: Actually, before commissions… Exhibitions were held every year, and works were acquired from them [through state purchases].

[03:55] Vsevolod Khachatryan: While you were still students?

[03:57] Ogan Petrosyan: No, no, after. First of all, you had to take part in exhibitions for a couple of years to become a member of the Union of Artists.

[04:07] Vsevolod Khachatryan: Can you imagine—I found my father’s admission file for the Artists’ Union in the archive, complete with recommendations and his autobiography. One of the recommendations was written by Grisha Khanjyan. So were works already being acquired from exhibitions?

[04:22] Ogan Petrosyan: Well, not always, of course.

[04:24] Vsevolod Khachatryan: So you and my father had known each other since your student days…

[04:28] Ogan Petrosyan: Your father and I became close in Moscow. We first met at the studio: a friend of mine, another sculptor named Petrosyan, and I went there together to see Rudolf. The next day we met somewhere other than the studio, so to speak. We had a heart-to-heart conversation, and somehow the friendship began immediately…

[05:07] Vsevolod Khachatryan: Around '74 or so, probably, yes?

[05:09] Ogan Petrosyan: By the way, I have the portrait at home. I did not know—I would have lent it [for the exhibition] as well.

[05:14] Vsevolod Khachatryan: They chose the works themselves; there were some oddities in how that exhibition was put together. And what year did you make that door of yours in the library? For some reason I remember you from that time.

[05:29] Ogan Petrosyan: In the seventies — but somehow I don't remember.

[05:32] Vsevolod Khachatryan: Perhaps I had simply grown older, and the door stayed in my memory from one of those visits. Or perhaps I remember it from even earlier. Your friend who treated your nose for many years—Lyudmila Lvovna [Khesina]—is alive and well. I spoke with her the other day. She still heads a hospital department; she is ninety years old—an absolute legend of Moscow medicine.

[06:05] Ogan Petrosyan: Her son and his wife came to visit — and that was the year of Chernobyl. We were sitting at our place at home when the radio announced Chernobyl.

[06:19] Vsevolod Khachatryan: Incredible.

[06:20] Ogan Petrosyan: Which year was that?

[06:22] Vsevolod Khachatryan: The son is Leonid. And his wife is Olga.

[06:26] Ogan Petrosyan: They had some trip planned. To Tsakhkadzor, out there…

[06:29] Vsevolod Khachatryan: He always skied.

[06:31] Ogan Petrosyan: We took them there. And later Lyudmila came too. No, not later — before that. She was here as well.

[06:45] Vsevolod Khachatryan: So you were already her patient by then?

[06:48] Ogan Petrosyan: Yes.

[06:50] Vsevolod Khachatryan: I became her patient at nineteen as well: on my birthday she reset my broken nose. Do you remember how she met my parents?

[07:05] Ogan Petrosyan: Through your mother.

[07:06] Vsevolod Khachatryan: One night my mother began bleeding. An ambulance came and rushed her to hospital. By morning my father had mobilized Lyova [Lev Aramovich] Piruzyan and seemingly the whole of Moscow medicine, then burst into the hospital, determined to take her immediately to some elite clinic. You can imagine how my father could storm into a hospital to retrieve my mother. Lyudmila Lvovna, however, was a tiny woman. She heard the shouting in the corridor—in several incomprehensible languages—came out, planted her hands on her hips, and stopped my father’s onslaught. She sent him off to all those clinics and academicians himself and refused to release my mother. My father was taken aback. It was a rare case—perhaps the only one I remember—in which a small woman stopped him as he rushed to rescue his beloved Natulik. That accidental, paradoxical encounter was the beginning of their friendship. They both proved to be people of character, and all of us remain friends to this day.

[08:27] Ogan Petrosyan: She operated on me several times. The first time she approached it very seriously. Later it became so routine that it was almost done on the go, and ten minutes afterwards I would walk out.

[08:44] Vsevolod Khachatryan: And then you and my father went somewhere to celebrate—or to “consolidate the result”? Where did you go in Moscow in those years, do you remember?

[08:53] Ogan Petrosyan: I do not know… You probably do not know these details. Rudolf liked places of that kind—we went to the Metropol…

[09:02] Vsevolod Khachatryan: No — the National. The ground floor, specifically.

[09:05] Ogan Petrosyan: He loved places like that…

[09:07] Vsevolod Khachatryan: Yes, yes. It was a classic meeting place: the National café had been frequented by artists since the 1920s.

[09:17] Ogan Petrosyan: Once, when he was preparing to travel abroad, we went to the National—yes, it must have been the National. It was crowded. We went further inside and found a free table. Next to us, along the wall, was a long table occupied by a group of professional criminals. It was their central table: they could see everyone and control the room. The pakhan [crime boss] sat in the middle, and we were very close by. I do not remember how the conversation began.

[10:06] Vsevolod Khachatryan: About art?

[10:08] Ogan Petrosyan: Oh no. One of them was sitting there… A waitress came over and said that some people from the Baltic republics were very eager to meet us. It was the beginning of the Karabakh movement—1987 or 1988. I went over at once. A couple was sitting there; we introduced ourselves, and they began asking questions. They seemed well informed and knew something about the situation. We talked, and after a while they apologized and said they had to leave. I returned to our table and saw Rudik pacing nervously. What had happened? His jacket had been stolen. He had taken off the new leather jacket he had just bought and hung it on the chair. All his documents were in the pocket, along with some money: his ticket, visa, and passport. An unpleasant conversation began with the group at the next table—they had been sitting right beside us.

[11:25] Vsevolod Khachatryan: So you were called over to be distracted at just that moment. I see.

[11:31] Ogan Petrosyan: Later, as we were leaving, it turned out the doorman had found the documents in the washroom.

[11:42] Vsevolod Khachatryan: I can tell you how the story continued. A few days later the jacket was returned to my father. They brought it back and said, “But we cannot return the money—that would be against the rules.”

[11:58] Ogan Petrosyan: That was because your father told them he would complain to Svo [the nickname of a well-known “thief-in-law”; identity to be verified]. They immediately became serious, and after that the jacket was returned.