Расшифровка: Беседа с Оганом (Владимиром) Петросяном — Часть вторая Transcript: A Conversation with Ogan (Vladimir) Petrosyan — Part Two

Редакторский принцип. Цикл «Беседы с друзьями» Фонда наследия Рудольфа Хачатряна. Беседа Всеволода Хачатряна с Оганом (Владимиром) Петросяном записана 24 марта 2017 года; одна беседа разделена на две монтажные части (внутри части 2 — стык двух исходных записей). Текст литературно обработан для удобства чтения (реплики одного говорящего подряд объединены в один абзац), редакторские восстановления и идентификации — в квадратных скобках. Тайм-коды — по опубликованному видео каждой части.

Часть вторая

[00:01] Всеволод Хачатрян: А какие работы отца помнишь? Когда вы познакомились ещё в Ереване — что он делал? Об этом периоде информация не очень полная: фотографий было мало, а работы разошлись по миру… С каких произведений ты помнишь его как художника? Если вообще можно так далеко заглянуть в память.

[00:29] Оган Петросян: Я мало общался в Ереване с ним.

[00:33] Всеволод Хачатрян: Нет, я думал — ну, на выставках где-то, если работы как-то пересекались, есть какие-то впечатления. Потому что фотографий немного есть.

[00:42] Оган Петросян: Не могу вспомнить сейчас.

[00:44] Всеволод Хачатрян: Ну, то есть вы дружить начали уже в Москве — это классический его период был.

[00:47] Оган Петросян: Да, да.

[00:48] Всеволод Хачатрян: Причём это был уже период «Рисунок на картоне». То есть тонкие рисунки в середине 70-х он тоже делал уже реже. Хороший у вас тогда был период: вы все были в силе, в добром здравии. И настоящая известность была — общая и у каждого своя. А в юности ты успел пересечься с кругом Кочара?

[01:16] Оган Петросян: Я часто бывал и в мастерской Кочара. У него бывало очень много учеников, но, наверное, единственным, кто остался ему верен, был Рудольф.

[01:36] Всеволод Хачатрян: У меня тоже такое ощущение: в творчестве других ребят не чувствовал идей практически ни у кого. Ну, кроме таких стилизаций или короткой увлечённости.

[01:51] Оган Петросян: Знаешь ещё почему? Потому что Кочар очень интересно рассказывал — с ним очень интересно было. Но он очень любил хвалить: он всех называл гениями — «ты гений, ты гений» — и почти все поверили и остались… Только Рудольф вытерпел.

[02:30] Всеволод Хачатрян: Больше никого… Ты не первый, кто мне это сказал. Я, когда первый раз такое услышал, не очень понял, о чём речь. Потом начал догадываться, что искушение такое — молодые ребята не все выдерживали.

[02:44] Оган Петросян: Я очень многих помню, этих ребят. Один с нашего курса был. Никто из них не стал художником. В общем, единственный Рудольф остался — и по-человечески остался верен Кочару.

[03:03] Всеволод Хачатрян: Искусству, в первую очередь: он как-то сумел через Кочара полюбить искусство и извлечь его смысл. Были, конечно, и плохие истории — не в том смысле, что ему не давали работать, а в человеческом: много было жизненной суеты и разных историй. Но он понимал главное, что там было, и этой суете в юности не поддался. А с возрастом очень скучал без Кочара. Особенно когда уже в лондонский период вернулся к этим идеям. Он говорил: как бы Кочар радовался, что я всё-таки нашёл решение его идей, решил задачи, которые он ставил. Единственная такая отдушина была, может быть, в общении с Лёвой [Левоном Абрамяном], учитывая, что Лёва писал последние статьи и исследования о нём. Они обсуждали идею, а Лёва удивительным образом находил ей подтверждение в истории — как историк, этнограф. Он говорил отцу, где в истории человечества, религии или истории искусства есть подтверждение этим идеям, только выраженное на другом языке. Это окрыляло отца. А как ты позировал отцу?

[04:36] Оган Петросян: Я?

[04:38] Всеволод Хачатрян: У всех такие трогательные, разные воспоминания. Ты жил, значит, у нас, да?

[04:46] Оган Петросян: Если я приезжал в Москву — я в мастерской был. Всё записываешь, да?

[04:52] Всеволод Хачатрян: Я надеюсь. Слушай, будет обидно, если я забыл кнопочку нажать… Так позировал, я говорю… Это же наверняка было тяжело: вечером вы где-то решали мировые проблемы, а утром — сидеть и позировать.

[05:23] Оган Петросян: Наверное, он меня уже так хорошо знал.

[05:31] Всеволод Хачатрян: Я забыл, что портрет у тебя, — я даже думал, что он в музее. Тогда же Ларик [Генрих Игитян] целую серию [портретов на картоне] для музея утащил [закупил]. Ну, значит, тебя отец или отстоял, или успел подарить тебе портрет раньше. Когда появился реставратор Сергей Алексеев, который начал делать для отца левкасные планшеты… Помнишь, где у нас кухня? Вот там ещё была мастерская [для изготовления левкасных планшетов]. И работы, которые сейчас здесь, на выставке, — автопортрет, мамин портрет, Моко, цветы — выполнены на его левкасах: планшеты тогда ещё делались с ковчегом.

[06:09] Оган Петросян: Вчера вспомнил, я рассказывал: мы и в Дом кино часто ходили. Там собирались актёры, там Галя Брежнева… Один раз сидели — Лёва [Левон Абрамян] тоже с ним был, втроём, кажется. Рядом сидела компания, там был актёр Борис Хмельницкий. Как-то разговор зашёл о зубах… Отец показывал на зуб: вот видишь, шатается, шатается, — и дёрнул, и вынул. Зуб выскочил из рук. Он, наверное, хотел его показать. И куда бы этот зуб упал?

[07:15] Всеволод Хачатрян: Боре?

[07:16] Оган Петросян: Боре! В тарелку. Он как раз ел — и увидел зуб. Боря подошёл с зубом, говорит: «Рудик, это твой зуб?» Хорошо, что это Боря был.

[07:44] Всеволод Хачатрян: У них, знаешь, традиция на Таганке была? Отец же дружил с Борей, с ребятами из Таганки — много лет, в их звёздный период. И когда отец приходил в театр, Боря знал, что отец в зале. Отец шёл в зал, где-то сидел, — и Боря в какой-то момент выходил и в свой монолог обязательно вставлял: «Рудольфо!» При том что отец, естественно, всегда, когда приходил, ещё кого-то приводил.

[08:20] Оган Петросян: И он так садился в зал, дожидался этого «Рудольфо!» — люди оставались смотреть спектакль, а его роль в театре была закончена, и он шёл с Яшей [Яковом Безродным] в буфет. Тогда Яша как раз женился на Наташе Сайко — милейшая актриса была; он у них, по-моему, был свидетелем на свадьбе.

[08:42] Всеволод Хачатрян: А левкасы какие помнишь? С чего они начались? Если есть воспоминания.

[08:50] Оган Петросян: Мне сейчас трудно всё [вспомнить], знаешь.

[08:53] Всеволод Хачатрян: А ты помнишь, чтобы в Ереване у отца были, например, реальные — ну, даже не враги, а такие сильные завистники? Агрессивные?

[09:04] Оган Петросян: Нет, не думаю. Не думаю. Почему? Потому что, во-первых, он сам был агрессивный. В каком смысле: ему нельзя было грубить, нельзя было…

[09:22] Всеволод Хачатрян: Взрывной был, да?

[09:24] Оган Петросян: Да. Как-то все, как сказать, сохраняли дистанцию.

[09:32] Всеволод Хачатрян: А ещё из близких друзей в Ереване, по юности, кто у отца был совсем близкий?

[09:39] Оган Петросян: Я бы не сказал, что у нас… но у Рудольфа с Тиграном они были близки.

[09:45] Всеволод Хачатрян: С Левоняном [Тиграном Левоняном]? Ну конечно. С Адалом [Рубеном Адаляном] — с юности. Ну, Адал старше. С Шаэном [Шаэном Хачатряном]. Это всё юношеские компании.

[09:56] Оган Петросян: С Адалом тоже.

[09:58] Всеволод Хачатрян: С Генрихом они, с Лариком — тоже с юности.

[10:01] Оган Петросян: С Лариком я бы не сказал.

[10:02] Всеволод Хачатрян: У них всегда шла такая битва характеров. У Генриха со всеми битва шла: он должен был быть здесь главным. А с Минасом, помнишь, — всё-таки им обоим, в виде исключения, мастерские дали, построили. Но я даже не знаю: они были друзьями?

[10:21] Оган Петросян: Нет, я бы не сказал. Они очень разные. Минас всегда был себе на уме, мало говорил. Но в то же время не упускал случая воспользоваться благожелательностью окружения. Просто по сравнению со всеми остальными художниками, его кругом, самый порядочный был, наверное, отец твой. Рудольф. Он был честен до конца, понимаешь? Во всех отношениях…

[11:15] Всеволод Хачатрян: Дипломатичности не было никакой.

[11:19] Оган Петросян: Он очень отличался от всех.

[11:26] Всеволод Хачатрян: Он видел только большой счёт в искусстве — и ни на миллиметр… В последние годы, когда мы разговаривали, он, конечно, был бы рад выкупить, найти массу слабых работ — и просто их уничтожить. Раньше, до левкасов, под Новый год он разбирал бесчисленные папки: несколько мешков рисунков рвал на мелкие кусочки, и всё это выносили на помойку. А с работами на левкасе было уже сложнее, потому что пришла настоящая, серьёзная известность. И к самим планшетам он относился трепетно — не как к дорогим вещам, а именно трепетно: их количество было ограничено, их технически сложно и долго изготавливали.

[12:13] Оган Петросян: Но при этом он очень легко расставался с работами, дарил их.

[12:20] Всеволод Хачатрян: Очень легко.

Editorial note. The Conversations with Friends cycle of the Rudolf Khachatryan Heritage Foundation. Vsevolod Khachatryan's conversation with Ogan (Vladimir) Petrosyan was recorded on March 24, 2017; a single conversation divided into two edited parts (part 2 joins two source recordings). The text is edited for readability (consecutive lines from one speaker are merged into a single paragraph); editorial reconstructions and identifications are given in square brackets. Timecodes follow the published video of each part.

Part Two

[00:01] Vsevolod Khachatryan: Which of my father’s works do you remember? When you first knew him in Yerevan, what kind of work was he making? Our information about that period is incomplete: there were few photographs, and the works have become dispersed around the world. Which works first come to mind when you remember him as an artist—if it is possible to reach that far back into memory?

[00:29] Ogan Petrosyan: I didn't see much of him in Yerevan.

[00:33] Vsevolod Khachatryan: No, I just thought — at exhibitions somewhere, if your works crossed paths, there might be some impressions. Because a few photographs do exist.

[00:42] Ogan Petrosyan: I can't recall now.

[00:44] Vsevolod Khachatryan: So your friendship truly began in Moscow, during his classical period.

[00:47] Ogan Petrosyan: Yes, yes.

[00:48] Vsevolod Khachatryan: By then he had already entered the Drawing on Cardboard period. By the mid-1970s he was also making fewer of the delicate, fine-line drawings. It was a good period for all of you: you were in your prime and in good health, with genuine recognition—shared recognition as a circle, and individual recognition as well. In your youth, did you have occasion to encounter Ervand Kochar’s circle?

[01:16] Ogan Petrosyan: I often visited Ervand Kochar’s studio. At times he had a great many students, but Rudolf was probably the only one who remained faithful to him.

[01:36] Vsevolod Khachatryan: I have the same impression: I could scarcely detect Kochar’s ideas in the work of any of the others, apart from occasional stylization or a brief period of fascination.

[01:51] Ogan Petrosyan: You know why else? Because Kochar was a fascinating storyteller — being around him was fascinating. But he loved to praise: he called everyone a genius — "you're a genius, you're a genius" — and almost all of them believed it and stayed that way… Only Rudolf endured it.

[02:30] Vsevolod Khachatryan: No one else… You're not the first to tell me that. The first time I heard it I didn't quite understand what it meant. Then I began to guess: it was a temptation — not all the young men could withstand it.

[02:44] Ogan Petrosyan: I remember very many of them, those fellows. One was from our course. Not one of them became an artist. So in the end only Rudolf remained — and in human terms he remained faithful to Kochar.

[03:03] Vsevolod Khachatryan: Faithful to art, first of all. Through Kochar, he somehow learned to love art and grasp its essential meaning. There were difficult episodes as well—not because anyone prevented him from working, but on a human level: there was a great deal of everyday turmoil and many different stories. Yet he understood what mattered most and did not yield to that turmoil in his youth. As he grew older, he missed Kochar deeply, especially when he returned to Kochar’s ideas during the London period. My father would say how delighted Kochar would have been that he had finally found a solution to those ideas—to the problems Kochar had posed. Perhaps his only comparable intellectual outlet was his friendship with Lyova [Levon Abramyan], who wrote some of the later articles and studies about him. They would discuss an idea, and Lyova—as a historian and ethnographer—would find remarkable parallels in history. He would show my father where analogous ideas appeared in human history, religion, or art history, expressed in a different language. This inspired my father enormously. How did you pose for him?

[04:36] Ogan Petrosyan: Me?

[04:38] Vsevolod Khachatryan: Everyone has such touching, different memories of it. So you were staying with us, right?

[04:46] Ogan Petrosyan: Whenever I came to Moscow, I was at the studio. You're recording everything, yes?

[04:52] Vsevolod Khachatryan: I hope so. Listen, it would be a shame if I forgot to press the button… So you sat for him, I mean… It must have been hard: in the evening you would be solving the world's problems somewhere, and in the morning — to sit and pose.

[05:23] Ogan Petrosyan: He probably knew me so well by then.

[05:31] Vsevolod Khachatryan: I had forgotten that the portrait was in your home—I even thought it was in the museum. Around that time Larik [Henrik Igityan] “carried off” [purchased] an entire series [of portraits on cardboard] for the museum. So my father either held yours back or had already given it to you. When the conservator Sergei Alekseev appeared and began preparing levkas panels for my father… Do you remember where our kitchen is? There was another workshop right there [for preparing the levkas panels]. The works now shown here in the exhibition—the self-portrait, my mother’s portrait, Moko, and the flowers—were made on Alekseev’s levkas panels; those panels still had a kovcheg.

[06:09] Ogan Petrosyan: Yesterday I remembered—I was saying that we often went to the Cinema House as well. Actors gathered there; Galya Brezhneva would be there… Once the three of us were sitting together, I think—Lyova [Levon Abramyan] was with Rudolf too. At the next table was a group that included the actor Boris Khmelnitsky. Somehow the conversation turned to teeth… Rudolf pointed to one of his own: “See, it’s loose, it’s loose.” Then he tugged at it and pulled it out. The tooth slipped from his hand—he probably meant to show it to them. And where do you think it landed?

[07:15] Vsevolod Khachatryan: On Borya?

[07:16] Ogan Petrosyan: On Borya—in his plate! He was eating at the time and suddenly saw the tooth. Borya came over holding it and asked, “Rudik, is this your tooth?” It was fortunate that it was Borya.

[07:44] Vsevolod Khachatryan: Do you know about their tradition at the Taganka Theatre? My father was friends with Borya and the Taganka company for many years, during the theatre’s celebrated period. Whenever my father attended a performance, Borya knew he was in the audience. At some point he would work “Rudolfo!” into his monologue. And, of course, my father never came alone—he always brought someone with him.

[08:20] Ogan Petrosyan: So he would sit in the auditorium and wait for that “Rudolfo!” The others stayed to watch the play, but his own part in the theatre was over, and he would go to the buffet with Yasha [Yakov Bezrodny]. Yasha had just married Natasha Saiko, a most charming actress; I believe Rudolf was a witness at their wedding.

[08:42] Vsevolod Khachatryan: Which works on levkas do you remember? How did that begin, if you have any recollections?

[08:50] Ogan Petrosyan: It is hard for me now to recall it all, you know.

[08:53] Vsevolod Khachatryan: And do you remember whether in Yerevan my father had any real — well, not even enemies, but strong, aggressive enviers?

[09:04] Ogan Petrosyan: No, I don't think so. I don't think so. Why? Because, first of all, he was himself aggressive. In the sense that you could not be rude to him, you could not…

[09:22] Vsevolod Khachatryan: Explosive, yes?

[09:24] Ogan Petrosyan: Yes. Somehow everyone, how to put it, kept their distance.

[09:32] Vsevolod Khachatryan: And of the close friends in Yerevan, from his youth, who was closest to my father?

[09:39] Ogan Petrosyan: I would not say among us… but Rudolf and Tigran were close.

[09:45] Vsevolod Khachatryan: Tigran Levonyan? Of course. Adal [Ruben Adalyan]—from his youth, although Adal was older. And Shahen [Khachatryan]. They all belonged to the circle of his youth.

[09:56] Ogan Petrosyan: With Adal too.

[09:58] Vsevolod Khachatryan: With Henrik, and with Larik, they also went back to their youth.

[10:01] Ogan Petrosyan: With Larik I would not say so.

[10:02] Vsevolod Khachatryan: There was always a clash of personalities between them. Henrik clashed with everyone: he had to be the leading figure. And Minas—remember, as an exception, studios were built for both Minas and Rudolf. But I do not even know: were they friends?

[10:21] Ogan Petrosyan: No, I would not say so. They were very different. Minas kept his own counsel and spoke little. At the same time, he never missed an opportunity to benefit from the goodwill of those around him. Compared with the other artists in that circle, your father was probably the most honourable. Rudolf was honest to the end, you understand—in every respect…

[11:15] Vsevolod Khachatryan: There was no diplomacy in him at all.

[11:19] Ogan Petrosyan: He was very different from everyone.

[11:26] Vsevolod Khachatryan: In art, he judged everything by the highest standard and would not deviate by a millimetre… In his later years, when we talked, he would have been glad to buy back or track down many weaker works and simply destroy them. Before the works on levkas, he used to go through his countless folders around New Year, tear several sacks’ worth of drawings into small pieces, and have them taken out with the rubbish. With the works on levkas it was more complicated, because genuine, substantial recognition had arrived. He also treated the panels themselves with particular care—not because they were expensive, but because he valued them deeply. Their number was limited, and preparing them was technically difficult and time-consuming.

[12:13] Ogan Petrosyan: At the same time, he parted with works very easily and gave them away.

[12:20] Vsevolod Khachatryan: Very easily.