Расшифровка: Беседа с Робертом Элибекяном — Часть вторая Transcript: A Conversation with Robert Elibekyan — Part Two

Редакторский принцип. Цикл «Беседы с друзьями» Фонда наследия Рудольфа Хачатряна. Беседа Всеволода и Мариам Хачатрян с Робертом Элибекяном записана 24 марта 2017 года и смонтирована в пять частей. Текст литературно обработан для удобства чтения (реплики одного говорящего подряд объединены в один абзац), редакторские восстановления и идентификации — в квадратных скобках. Тайм-коды — по опубликованному видео каждой части.

Часть вторая

[0:06] Всеволод Хачатрян: Любимый современник.

[0:10] Роберт Элибекян: Перед моими глазами возникает образ Рудольфа Хачатряна. Я очень рад, что сегодня мы вместе говорим о нём, вспоминаем его. Вчера в Центре искусств Гафесчяна прекрасно открылась выставка Рудольфа. И самое главное: вообще-то я не очень общительный человек, но сегодня Моко и Сева настраивают меня на разговор. Вы двое и Левон — прекрасная тройка, которая меня вдохновляет и развязывает мне язык. С чего начнём? 1960 год. Я приезжаю в Ереван. Пять месяцев отслужил в армии, потом благодаря связям отца меня кое-как оттуда вытащили. Я приехал, уже зная, какие интересные художники есть в Ереване. Я знал, что здесь живёт Рубен Адалян. Благодаря ему я и приехал: был вхож в их дом, часто бывал у них. Он и познакомил меня с Рудольфом Хачатряном.

[2:00] Мариам Хачатрян: Он приезжает в Ереван и поселяется в крошечной комнатке. Кажется, будто комнат две, но на самом деле одна — просто разделённая занавеской.

[2:34] Роберт Элибекян: Да, с Джеммой, с мамой. Но я уже знал о Рудольфе Хачатряне, уже знал, кто мой сосед. Мы подружились — так и началась наша дружба. Хочу рассказать об эпохе Еревана и этой улицы. Я тогда собирался поступать в Театрально-художественный институт, на живописный факультет. Было жаркое лето. Ко мне приходили натурщики — мужчина и женщина, — чтобы я рисовал. Однажды утром просыпаюсь — окна у меня были высокие, их было два — и слышу стрельбу. Думаю: куда я попал? Я приехал из Тбилиси, прекрасного города, а тут прямо Техас! Один с ружьём гонится за другим и стреляет. Я обалдел: куда я попал, какой кошмар. Такие случались эпизоды нашей ереванской жизни. А в отношениях с Рудольфом было интересно вот что: почти каждый день либо он приходил ко мне в мастерскую посмотреть, либо я шёл к нему. Я часто заходил к нему; он уже тогда был знаменит.

[4:36] Всеволод Хачатрян: А за счёт каких работ?

[4:38] Роберт Элибекян: Его знал весь Ереван — по ранним работам 1960–1961 годов. Два-три года мы работали бок о бок.

[4:48] Всеволод Хачатрян: Много портретов Джеммы в это время было.

[4:51] Роберт Элибекян: Много портретов Джеммы было.

[4:52] Всеволод Хачатрян: Его модель была.

[4:58] Роберт Элибекян: Знаешь, бывало, я работаю, а он приходит, что-то говорит; потом я иду к нему… Тогда он рисовал сангиной на бумаге, и я был потрясён: вот это да! За один присест, за один день, мог сделать пять-шесть листов.

[5:29] Всеволод Хачатрян: Эскизы он тогда делал?

[5:31] Роберт Элибекян: Нет-нет, никогда — сразу получалась законченная вещь. Это, конечно, помогало моему становлению, понимаешь? Проходит месяц или полтора — и что делает Рудольф? Только он был способен на такое. Юноше, который лишь собирается поступать в художественный институт, он говорит: «Давай, Роберт, свяжем все работы ремнём, верёвками». У меня были свободные, совсем не постановочные работы. Он говорит: «Я тебя возьму; соберём всё и пойдём к Маэстро Кочару». Идём к Кочару — Рудольф был вхож к нему, мог запросто зайти, знаешь…

[6:31] Всеволод Хачатрян: Друзья были, да?

[6:32] Роберт Элибекян: Не то чтобы они были друзьями — просто Рудольф мог зайти к нему в любое время. А Кочар был настоящим демократом. Сейчас там дом-музей, а тогда его двери всегда были распахнуты. Напротив жили генералы — Сафарян и другие, — а он общался на улице со всеми. В шестидесятые годы держал двери настежь и разговаривал с каждым — будь то дворник или случайный прохожий. Всех приглашал и, можно сказать, давал мастер-класс, говорил об искусстве. Мы пришли и показали работы. Он смотрит на меня — совсем юнец; видимо, Рудольф уже что-то обо мне ему рассказывал. Посмотрел работы и спрашивает: «Как твоя фамилия?» Я говорю: «Элибекян». — «Элибекян?» — и улыбается. «Кто твой дед?» Я отвечаю: «Акоп Элибекян, которого расстреляли в тридцать седьмом». А он говорит: «Знаешь, сынок, я учился в Нерсисяновской семинарии в Тифлисе; он преподавал мне математику и физику». С этого всё и началось. Благодаря Рудольфу я стал своим в мастерской Кочара. И вообще всё интересное и современное, что есть сегодня в армянском искусстве, во многом связано с Ервандом Кочаром. Он всем раскрывал глаза. Какие бои шли во время обсуждений и выставок — художественная жизнь в Армении кипела. Кажется, Рудольф около года учился в училище имени Терлемезяна.

[9:13] Всеволод Хачатрян: Чуть-чуть, только три месяца, у него записи есть.

[9:16] Роберт Элибекян: Ну, всё ты знаешь. Ладно, ты меня не перебивай, потом всё равно это сотрёшь.

[9:22] Всеволод Хачатрян: Зачем?

[9:23] Роберт Элибекян: Он был самородком. Это редкое явление: видимо, всё уже было заложено в нём Богом. Он был виртуозом и работал легко. И никогда — не хочу соврать, но не помню такого случая… Обычно работаешь на бумаге, что-то не получается — рвёшь. А я, сколько ни видел его за работой, замечал: всё сделанное он оставлял. Никогда не рвал. Я не помню, чтобы он хоть что-нибудь порвал. Я, например, если мне не нравится… Потому и люблю бумагу: она дешёвая; не получилось — порвал к чёрту. А холст рвать жалко, он всё-таки денег стоит. В общем, это…

[10:26] Всеволод Хачатрян: А сколько лет вы соседями были, получается, вот в той квартире?

[10:32] Роберт Элибекян: Мне кажется, три-четыре года.

[10:34] Всеволод Хачатрян: Ну, Инга уже родилась.

[10:35] Роберт Элибекян: Да, Инга уже родилась — в 1959-м. Думаю, мы прожили по соседству три-четыре года.

[10:46] Всеволод Хачатрян: А как молодая семья жила? Я не очень уверен, что Моко знает. Шума, наверное, всё время было много? Я думаю, очень много было, я догадываюсь.

[10:59] Мариам Хачатрян: Например, я помню по маминым рассказам.

[11:01] Всеволод Хачатрян: Мама же тоже темпераментная была.

[11:04] Мариам Хачатрян: По маминым рассказам: она говорит — я беременна, это ещё, наверное, до вас было, не знаю, — говорит, беременная, плохо себя чувствую. Приходит Адал [Рубен Адалян], приходят все эти художники, сидят всю ночь, а мне некуда лечь, я плохо себя чувствую. Они курят, дым висит — помещение-то маленькое, всё в дыму. Я тоже сижу, потому что спать негде, комнатка такая. Сижу до утра, уже падаю. И ещё, когда уже Инга родилась, мама опять рассказывает: маленькая Инга — вот вы говорите, две комнаты, а там не две, там одна, занавеска, и за ней Инга маленькая лежит, спать не может, опять Адал, всё время что-то у неё, — и все курят, и до трёх часов ночи эти посиделки.

[11:53] Роберт Элибекян: Внутри у него было только одно: разговоры об искусстве, исключительно об искусстве. Ничто другое его не интересовало.

[12:05] Всеволод Хачатрян: То есть пока вы жили вместе — вот этот период, скорее...

[12:09] Роберт Элибекян: Нет, ну а потом это продолжалось.

[12:11] Всеволод Хачатрян: Я имею в виду, что открытые формы тогда ещё не начались — по времени было рано. Это был ещё период классического рисунка.

[12:18] Роберт Элибекян: Что я ещё... Помню, когда вышел его первый альбом...

[12:25] Всеволод Хачатрян: 1984 год.

[12:27] Роберт Элибекян: Его отец тогда был жив.

[12:28] Всеволод Хачатрян: Лорис, да.

[12:30] Роберт Элибекян: Я как-то захожу на площадь, в книжный магазин, вдруг вижу... Отца его я знал ещё с тех времён, когда они жили в жутком маленьком доме.

[12:52] Мариам Хачатрян: Бараками назывались.

[12:53] Роберт Элибекян: Он уже тогда рисовал. Его детские работы… В чём феномен Рудольфа? Обычно ребёнок рисует, ходит во Дворец пионеров, в кружки, к педагогам. А он сразу был самородком. У него в этом смысле не было детства. Его драпировки — он делал потрясающие рисунки драпировок.

[13:23] Всеволод Хачатрян: У нас осталось два таких рисунка.

[13:26] Роберт Элибекян: И вдруг я вижу отца Рудольфа — а я его знал. Я зашёл купить несколько книг Рудольфа, мне нужно было их подарить. И тут отец говорит продавщице: «Дайте мне несколько книг Рудольфа Хачатряна, я куплю», — и добавляет: «Вы знаете, это мой сын». Это запомнилось мне на всю жизнь. Думаю, Рудольф поступил совершенно правильно, переехав в Москву. Он был максималистом и по природе романтиком.

[14:06] Всеволод Хачатрян: Абсолютно.

[14:07] Роберт Элибекян: Он был максималистом, и, думаю, сделал совершенно правильный выбор. Ему было тесно в Армении, в Ереване, и он сразу вырвался за эти пределы. Я часто приезжал к нему. Увиденное стало для меня открытием, настоящим потрясением: его мастерская находилась возле почтамта.

[14:39] Всеволод Хачатрян: Да, да, она там же и есть, конечно. Рисунки.

[14:43] Роберт Элибекян: Нет-нет, рисунки — это всё есть.

[14:45] Мариам Хачатрян: Мастерская была такая.

[14:46] Роберт Элибекян: Мастерская — вот это была мастерская! В ней была сцена. Он был человеком эпатажным, открытым. И самое главное — он знал. Есть много талантливых, хороших художников, но некоторые всё скрывают, остаются закрытыми. А он был совершенно открыт. Помню своё впечатление, когда впервые туда вошёл: он показывает мне сцену, на ней гитара, рассказывает, кто приходит и что там происходит. Папа [Рудольф] любил красивую, богемную жизнь. Он был красив и хотел жить хорошо. Расскажу ещё одну интересную подробность, которой никто не знает, — не потому, что хочу говорить о себе. Когда он приезжал из Москвы в Ереван, нужно было, конечно, зарабатывать. А у меня был хороший финский картон; я был его поставщиком. Он приезжал ко мне в мастерскую и забирал листов десять — были такие заказы. Через неделю я снова давал ему картон: сколько хочешь, столько и бери.

[16:18] Мариам Хачатрян: Он знал, что у меня много есть.

[16:20] Роберт Элибекян: Потом он приезжал в Ереван наездами. Звонил мне: «Остались?» Я отвечал: конечно, остались. Я никому их не отдаю, даже сам на них не рисую — они для тебя. Я был его поставщиком.

[16:34] Мариам Хачатрян: А ещё скажи — папа всегда говорил, что ты лучший. Кому? Вам! Он мне это рассказывал. Вы мне это рассказывали.

[16:43] Всеволод Хачатрян: Нет, ну отец, когда любил людей, — это была такая дружба, что многие её не выдерживали, кстати.

[16:51] Роберт Элибекян: Да, мы были совершенно другими, и до конца.

[16:54] Всеволод Хачатрян: Впервые слышу от тебя такую точную формулировку: творческая потребность у него всегда была важнее жизненных обстоятельств.

[17:04] Роберт Элибекян: Да, он был так устроен: ему было тесно здесь, в этой действительности, и всё это на него влияло. Не случайно затем была Москва, потом Лондон; он пожил в нескольких странах. Такое встречается редко. Это смелость, почти подвиг — это не даётся просто так.

[17:28] Всеволод Хачатрян: А как ты относился к тому, что он так неожиданно менял — не столько жизнь, жизнь уже была следствием, — сколько направление своих творческих поисков? Он был очень многогранным. Как ты, художник, это воспринимаешь?

[17:43] Роберт Элибекян: Ты понимаешь?

[17:46] Всеволод Хачатрян: Как друг, я имею в виду, — как художник, в первую очередь.

[17:48] Роберт Элибекян: Ну, вообще, я сейчас говорю не как друг, а как художник.

[17:58] Всеволод Хачатрян: Конечно.

[18:01] Роберт Элибекян: Художник, если ему суждено долго жить и работать, должен жить долго и обязательно жить полно. И до конца своих дней он должен раскрываться. Это как у золотоискателя: ищешь и сам не знаешь, что скрыто там, в душе. Поэтому все великие художники… Возьмём Пикассо: он прожил девяносто лет и всё время менялся, раскрывался. Если бы он прожил двести или триста лет, всё равно продолжал бы работать иначе, открывая новые грани своего творчества. Рудольф был именно из таких; он был максималистом. Всё время работал, искал в себе новое — в нём оставался внутренний резерв.

[19:11] Всеволод Хачатрян: Но это же не шутка — всю жизнь иметь в себе такой резерв.

[19:14] Роберт Элибекян: Ну, это так — а как же иначе.

[19:17] Мариам Хачатрян: Почему тогда есть художники, которые всю жизнь делают одно и то же?

[19:22] Роберт Элибекян: Нет, это не… Вспомним, например, Моранди. Я помню его московскую выставку — эти бутылки. Конечно, гениальный художник. Но Рудольф был совершенно другим: он всё время искал в себе что-то новое. И это тоже интересно.

[19:43] Мариам Хачатрян: Знаете, как у художника — вы поймёте меня. Вот приходит момент, тебе кажется, что ты остановился. У вас тоже так бывает? У папы это было, мы с ним об этом говорили. Чувствуешь — всё, вроде всё сделал, и какой-то тупик. Страшно, да, вот этот тупик — тебе кажется, что ты больше не повторяешься. Но оказывается, что не повторяешься, потому что проходит какое-то время — и что-то новое открывается. Это очень странная вещь, но, наверное, так бывает только у художников. У меня самой периодически это бывает. Я уверена, что и у вас тоже.

[20:16] Роберт Элибекян: Этот творческий всплеск, который сейчас так тебя волнует, — сколько лет он уже продолжается? Раньше его не было.

[20:26] Мариам Хачатрян: С тех пор, как он умер.

[20:28] Роберт Элибекян: Нет-нет, это новое. Это то, что я вообще безумно люблю.

[20:32] Мариам Хачатрян: Это последний год.

[20:34] Роберт Элибекян: Вот как бы я хотел, чтобы он всё это видел.

[20:38] Мариам Хачатрян: Да, я приехала сюда и начала с нуля — после десяти лет без работы. Но смерть папы тоже меня подтолкнула, дядя Рубен… Подтолкнула — даже не знаю, как это объяснить. И ещё одна странная вещь; сейчас скажу — Лёва, наверное, поймёт. Он был настолько сильной личностью, что, пока он был жив… Поймите меня правильно… я не могла раскрыться, понимаешь? Он был слишком сильным, и мне было страшно. Когда он ушёл — его как будто не стало, но одновременно возникло ощущение, что он действительно отпустил меня, — он словно всё ещё удерживает меня в прошлом. Странно. Да. Ой, не знаю… В жизни ничего случайного не бывает. Ничего.

Editorial note. The Conversations with Friends cycle of the Rudolf Khachatryan Heritage Foundation. The conversation of Vsevolod and Mariam Khachatryan with Robert Elibekyan was recorded on March 24, 2017, and edited into five parts. The text is edited for readability (consecutive lines from one speaker are merged into a single paragraph); editorial reconstructions and identifications are given in square brackets. Timecodes follow the published video of each part.

Part Two

[0:06] Vsevolod Khachatryan: A beloved contemporary.

[0:10] Robert Elibekyan: An image of Rudolf Khachatryan rises before my eyes. I am very glad that we are together today, talking about him and remembering him. Yesterday Rudolf's exhibition opened beautifully at the Cafesjian Center for the Arts. And most importantly: I am not really a very sociable person, but today Moko and Seva are drawing me into the conversation. You two and Levon make a wonderful trio: you inspire me and loosen my tongue. Where shall we begin? The year is 1960. I arrive in Yerevan. I had served five months in the army, and then, thanks to my father's connections, they somehow managed to get me out. I came to Yerevan already knowing which interesting artists were there. I knew that Ruben Adalyan lived in Yerevan. It was thanks to him that I came: I was welcome in their home and visited often. He was the one who introduced me to Rudolf Khachatryan.

[2:00] Mariam Khachatryan: He arrives in Yerevan and moves into a tiny room. It looks like two rooms, but it was really only one, divided by a curtain.

[2:34] Robert Elibekyan: Yes, with Gemma, with his mother. But I already knew about Rudolf Khachatryan; I already knew who my neighbour was. We became friends, and that was how our friendship began. I want to tell you about Yerevan in those days, and about that street. I was preparing to apply to the Theatre and Fine Arts Institute, to the painting department. It was a hot summer. Models — a man and a woman — would come so that I could draw them. One morning I woke up — the two windows in my room were set high — and heard gunshots. I thought: where have I ended up? I had come from Tbilisi, a beautiful city, and here it was like Texas! One man was chasing another with a rifle and firing at him. I was stunned: where on earth had I landed? What a nightmare. Those were the kinds of episodes one encountered in Yerevan then. What was interesting about my relationship with Rudolf was that almost every day either he came to my studio to see what I was doing or I went to his. I visited him often; he was already famous by then.

[4:36] Vsevolod Khachatryan: Famous for which works?

[4:38] Robert Elibekyan: All Yerevan knew him from those early works of 1960 and 1961. For two or three years we worked side by side.

[4:48] Vsevolod Khachatryan: There were a lot of portraits of Gemma around that time.

[4:51] Robert Elibekyan: Yes, a lot of portraits of Gemma.

[4:52] Vsevolod Khachatryan: She was his model.

[4:58] Robert Elibekyan: You know, sometimes I would be working and he would come by and say something; then I would go to his studio… At the time he was drawing in sanguine on paper, and I was astonished. It was extraordinary. In a single sitting, in a single day, he might complete five or six sheets.

[5:29] Vsevolod Khachatryan: Was he doing sketches at that point?

[5:31] Robert Elibekyan: No, no, never — the finished work emerged immediately. That naturally helped me develop as an artist, you understand? A month or six weeks later, what does Rudolf do? Only he could have done such a thing. He says to a young man who is only preparing to enter art school: ‘Come on, Robert, let's bundle all your works together with a belt and some rope.’ Mine were independent works, not academic studies from posed models. He says, ‘I'll take you. We'll gather them up and go to see Maestro Kochar.’ So we go to Kochar's. Rudolf had easy access to him and could simply drop in, you know…

[6:31] Vsevolod Khachatryan: You were friends, right?

[6:32] Robert Elibekyan: They were not exactly friends — Rudolf could simply call on him at any time. Kochar was a true democrat. Today the building is a house museum, but in those days his doors were always wide open. Generals — Safaryan and others — lived across the street, yet he spoke to everyone outside. In the 1960s he kept his doors open and talked to anyone, whether a caretaker or a passer-by. He invited them all in and, one might say, gave them a master class, speaking about art. We went in and showed him the works. He looked at me — I was just a youngster; Rudolf had evidently already told him something about me. After looking through my work, he asked, ‘What is your surname?’ I said, ‘Elibekyan.’ ‘Elibekyan?’ he repeated with a smile. ‘Who was your grandfather?’ I replied, ‘Hakob Elibekyan, who was executed in 1937.’ And he said, ‘You know, son, I studied at the Nersisian School in Tiflis; he taught me mathematics and physics.’ That was how it all began. Thanks to Rudolf, I became a regular visitor to Kochar's studio. In fact, much of what is interesting and modern in Armenian art today owes something to Yervand Kochar. He opened everyone's eyes. There were fierce battles at discussions and exhibitions; the Armenian art world was seething. Rudolf studied at the Terlemezian Art College for about a year, I believe.

[9:13] Vsevolod Khachatryan: Just a bit — only three months, there are records of it.

[9:16] Robert Elibekyan: Well, you know it all. Fine, don't interrupt me — you'll edit it out later anyway.

[9:22] Vsevolod Khachatryan: Why would I?

[9:23] Robert Elibekyan: He was a born artist. That is rare: it seems everything had already been placed within him by God. He was a virtuoso and worked with extraordinary ease. And never — I do not want to exaggerate, but I cannot recall a single instance… Usually, when you work on paper and something goes wrong, you tear it up. But however often I watched him work, he kept everything he made. He never tore anything up. I cannot remember him ever destroying a sheet. If I dislike something, for example… That is why I love paper: it is inexpensive; if a work fails, you tear it up and to hell with it. You are reluctant to tear a canvas — it costs money, after all. In any case, that…

[10:26] Vsevolod Khachatryan: So how many years were you neighbors, in that apartment?

[10:32] Robert Elibekyan: I think three or four years.

[10:34] Vsevolod Khachatryan: Well, Inga was already born by then.

[10:35] Robert Elibekyan: Yes, Inga had already been born, in 1959. I think we lived next door to one another for three or four years.

[10:46] Vsevolod Khachatryan: And how did the young family live? I'm not sure Moko even knows. Was there a lot of noise all the time? I imagine there was, a lot. I can guess.

[10:59] Mariam Khachatryan: Well, for instance, I remember from Mama's stories.

[11:01] Vsevolod Khachatryan: Mama was pretty fiery too, wasn't she.

[11:04] Mariam Khachatryan: From Mama's stories: she says — I'm pregnant, this must have been before your time, I don't know — she says, pregnant, feeling unwell. Adal [Ruben Adalyan] comes over, all these artists come over, they sit up all night, and I don't know where to lie down, I feel awful. They smoke, the smoke just hangs there — it's a tiny place, the whole thing's smoke. I'm sitting there too, because there's nowhere to sleep, it's such a small room. I sit until morning, I'm falling over. And then later, once Inga was born, Mama tells it again: little Inga — you say two rooms, but it wasn't two, it was one, with a curtain, and behind it little Inga is lying there, can't sleep, and again it's Adal, something with her all the time — and everyone's smoking, and these gatherings go on until three in the morning.

[11:53] Robert Elibekyan: There was only one thing within him: talk about art, and nothing but art. Nothing else interested him.

[12:05] Vsevolod Khachatryan: So while you lived together, that period was more...

[12:09] Robert Elibekyan: No, well, it kept going after that too.

[12:11] Vsevolod Khachatryan: No, I mean that the open forms had not yet begun — it was too early. This was still the Classical Drawing period.

[12:18] Robert Elibekyan: What else... I remember when his first album came out...

[12:25] Vsevolod Khachatryan: 1984.

[12:27] Robert Elibekyan: His father was still alive then.

[12:28] Vsevolod Khachatryan: Loris, right.

[12:30] Robert Elibekyan: I remember I'm walking across the square, into a bookshop, and suddenly I see... I'd known his father from way back, from when they lived in that awful little house.

[12:52] Mariam Khachatryan: They were called the barracks.

[12:53] Robert Elibekyan: He was already drawing then. His childhood works… What was so remarkable about Rudolf? A child normally draws, attends classes at the Young Pioneers' Palace, joins art circles, studies with teachers. Rudolf was a natural from the outset. In that sense, he had no childhood. His drapery studies — he made astonishing drawings of drapery.

[13:23] Vsevolod Khachatryan: We still have two of those drawings.

[13:26] Robert Elibekyan: And suddenly I saw Rudolf's father — I already knew him. I had gone in to buy a few of Rudolf's books as gifts. His father said to the saleswoman, 'Give me a few of Rudolf Khachatryan's books, I'll buy them' — and added, 'You know, that's my son.' It stayed with me for life. I think Rudolf was absolutely right to move to Moscow. He was a maximalist and, by nature, a romantic.

[14:06] Vsevolod Khachatryan: Absolutely.

[14:07] Robert Elibekyan: He was a maximalist, and I believe he made exactly the right choice. Armenia — Yerevan — had become too confining for him, and he immediately broke beyond those limits. I visited him often. What I saw was a revelation, a genuine shock: his studio was near the central post office.

[14:39] Vsevolod Khachatryan: Yes, yes, it's still there, of course. The drawings.

[14:43] Robert Elibekyan: No, no, the drawings, they're all there.

[14:45] Mariam Khachatryan: The studio was quite something.

[14:46] Robert Elibekyan: The studio — what a studio it was! It had a stage. He was flamboyant and completely open. And most importantly, he knew. There are many talented, accomplished artists, but some conceal everything and remain closed off. Rudolf was entirely open. I remember my first impression when I entered: he showed me the stage, with a guitar on it, and told me who came there and what went on. Papa [Rudolf] loved a beautiful, bohemian life. He was handsome, and he wanted to live well. Let me tell you another interesting detail that nobody knows — not because I want to talk about myself. When he came to Yerevan from Moscow, he naturally needed to earn money. I had good Finnish cardboard sheets; I was his supplier. He would come to my studio and take ten or so at a time — there were commissions of that kind. A week later I would give him more and say: take as many as you need.

[16:18] Mariam Khachatryan: He knew I had plenty.

[16:20] Robert Elibekyan: Later he would make short visits to Yerevan. He would call and ask, ‘Any left?’ I would say, of course there are. I do not give them to anyone else; I do not even draw on them myself — they are for you. I was his supplier.

[16:34] Mariam Khachatryan: And you should also tell them that Papa always said you were the best. The best at what? He meant you! He told me so. You told me that story.

[16:43] Vsevolod Khachatryan: When Father loved someone, his friendship was so intense that many people could not withstand it, incidentally.

[16:51] Robert Elibekyan: Yes, we were completely different, and yet our friendship lasted until the end.

[16:54] Vsevolod Khachatryan: This is the first time I have heard you put it so precisely: his creative need always came before the circumstances of everyday life.

[17:04] Robert Elibekyan: Yes, that was how he was made: he felt confined here, in this reality, and all of it affected him. It is no accident that Moscow followed, then London; he lived in several countries. That is rare. It takes courage — it is almost an act of heroism, not something undertaken lightly.

[17:28] Vsevolod Khachatryan: How did you respond when he changed direction so unexpectedly — not merely in his life, since life was already a consequence, but in his artistic explorations? He was so multifaceted. How do you see that, as an artist yourself?

[17:43] Robert Elibekyan: You understand?

[17:46] Vsevolod Khachatryan: I mean as a friend — but as an artist first of all.

[17:48] Robert Elibekyan: Well, actually, right now I'm speaking not as a friend but as an artist.

[17:58] Vsevolod Khachatryan: Of course.

[18:01] Robert Elibekyan: If an artist is fortunate enough to live and work for a long time, he must live fully. He must continue to reveal himself until the end of his days. It is like prospecting for gold: you search without knowing what lies within your own soul. That is why all great artists… Take Picasso: he lived to ninety and kept changing, kept revealing new dimensions of himself. Even if he had lived for two or three hundred years, he would still have continued to work differently, discovering new facets of his art. Rudolf was exactly that kind of artist; he was a maximalist. He worked constantly and kept searching within himself — he always had further reserves to draw upon.

[19:11] Vsevolod Khachatryan: That is no small thing — to retain such reserves throughout an entire lifetime.

[19:14] Robert Elibekyan: But that is how it is — how could it be otherwise?

[19:17] Mariam Khachatryan: Then why are there artists who do the same thing their whole lives?

[19:22] Robert Elibekyan: No, that is not… Take Morandi, perhaps. I remember his exhibition in Moscow — those bottles. A brilliant artist, of course. Rudolf was entirely different: he was always searching for something new within himself. That is fascinating too.

[19:43] Mariam Khachatryan: You know what it is like for an artist — you will understand me. A moment comes when you feel you have come to a halt. Does that happen to you too? It happened to Papa; we used to talk about it. You feel you have done everything and reached a kind of dead end. That impasse is frightening: it seems that you can only repeat yourself. Yet after some time passes, something new opens up. It is a very strange experience, and perhaps it happens only to artists. I go through it periodically myself. I am sure you do too.

[20:16] Robert Elibekyan: This creative surge that concerns you so deeply now — how many years has it been going on? It was not there before.

[20:26] Mariam Khachatryan: Since he died.

[20:28] Robert Elibekyan: No, no, this is new. It is something I absolutely love.

[20:32] Mariam Khachatryan: It has emerged over the past year.

[20:34] Robert Elibekyan: How I wish he could have seen all of this.

[20:38] Mariam Khachatryan: Yes, I came here and started from nothing, after ten years without working. But Papa's death also impelled me, Uncle Ruben… It impelled me — I do not quite know how to explain it. And there is another strange thing; I will say it now — Lyova will probably understand. He was such a powerful personality that, while he was alive… Please understand me correctly… I could not fully emerge as myself, you know, because he was so strong. It frightened me. When he left us — as though he were no longer here, yet at the same time it felt as if he had truly let me go — he still seemed to hold me in the past. It is strange. Yes. Oh, I do not know… Nothing in life happens by chance. Nothing.