Расшифровка: Беседа с Робертом Элибекяном — Часть третья Transcript: A Conversation with Robert Elibekyan — Part Three

Редакторский принцип. Цикл «Беседы с друзьями» Фонда наследия Рудольфа Хачатряна. Беседа Всеволода и Мариам Хачатрян с Робертом Элибекяном записана 24 марта 2017 года и смонтирована в пять частей. Текст литературно обработан для удобства чтения (реплики одного говорящего подряд объединены в один абзац), редакторские восстановления и идентификации — в квадратных скобках. Тайм-коды — по опубликованному видео каждой части.

Часть третья

[0:00] Всеволод Хачатрян: Мы сегодня вспоминали об этом с Вовой [Оганом]. Помните, как открывался Музей современного искусства? Что вам запомнилось из того, как музей создавался и открывался? Интересны любые воспоминания о времени до того, как его двери открылись.

[0:20] Роберт Элибекян: Это наш музей?

[0:22] Всеволод Хачатрян: Да.

[0:25] Роберт Элибекян: Это знаменитая история, её все знают. И Игитян об этом писал, и в моих разговорах это было…

[0:40] Всеволод Хачатрян: Напомни — я не могу сразу всё вспомнить. Да и вообще уже не всё помню.

[0:48] Роберт Элибекян: Нет, те, кто современники... Это какой год был? Вообще, эта тема такая болезненная.

[0:58] Всеволод Хачатрян: По-моему, лет 40 или 45 назад. В следующем году юбилей будет.

[1:02] Роберт Элибекян: 72-й был?

[1:05] Всеволод Хачатрян: Да.

[1:06] Роберт Элибекян: Возможно, тебе тоже будет интересно: у Музея современного искусства были очень трудные роды. Добиться его создания мог, конечно, только один человек — Генрих Игитян. У меня, честно говоря, есть несколько собственных версий того, как это стало возможным.

[1:37] Всеволод Хачатрян: Да.

[1:40] Роберт Элибекян: Я начну об этом рассказывать, а потом скажу свои версии.

[1:47] Всеволод Хачатрян: 72-й или 73-й — часто путаю.

[1:50] Роберт Элибекян: Музей возник практически на пустом месте. В то время Асратян был главой города — он прикрывал музей, был очень демократичным руководителем. А Жанна, первая жена Игитяна, впоследствии погибшая в авиакатастрофе, работала в Ереванском горсовете. Конечно, именно благодаря Асратяну музей получил здание… Открытие давалось очень трудно: официально открывать музей не хотели. Всю экспозицию Игитян сделал сам. Шло противостояние: существовали Союз художников, официальные и неофициальные художники — а он собрал всех. Игитян, конечно, был интересной личностью. Он был властным человеком: всё делал сам, никого не слушал, сам выбирал. По натуре он был охотником — выбирал художников и работы.

[3:23] Всеволод Хачатрян: Точно сказал.

[3:24] Роберт Элибекян: Месяцами он ходил по мастерским. Были художники известные и неизвестные, примитивисты, самоучки. У него был очень цепкий, умный взгляд. Он всё выбирал, выбирал, выбирал. Открытие шло с огромным трудом: никто из официальных лиц… Советское время вообще было очень интересным. Все понимали, что это блеф, — все, от первых секретарей до низовых чиновников. Нам помогало то, что мы находились далеко от Москвы, в провинции. У меня есть несколько версий того, почему музей всё же удалось открыть. Видимо, власти считали необходимым оставить где-нибудь на окраине советской империи островок свободы. Но даже при этом открытие давалось тяжело: не знали, какой день выбрать, кто придёт, — и так далее. Однажды явились проверяющие — полковники из органов, как я их называю, — всё осмотрели и ушли. Официального разрешения по-прежнему не было. Помню, тогда собрались я, Минас, Игитян… Кто ещё? Дехц Ашот Оганисян. Вруйра Галстяна не подпускали: он был слишком сумасбродным, а мы считались более или менее уравновешенными. Мы думали, что делать и как добиться хотя бы официального открытия.

[5:33] Всеволод Хачатрян: Да.

[5:34] Роберт Элибекян: Чтобы на открытие пришла пресса. Они не соглашались. Потом явились чиновники. В общем, роды были очень трудными. Я тогда был молод и сказал: «Слушай, Генрих, если они музей не откроют, мы возьмём…»

[6:00] Всеволод Хачатрян: Штурмом?

[6:00] Роберт Элибекян: Нет-нет. Он потом где-то описал эту историю в воспоминаниях. Я предложил: «Мы вынесем наши работы на площадь Ленина, разведём костёр и всё сожжём! Устроим такую акцию!» А он отвечает: «Ты что, сумасшедший?»

[6:23] Всеволод Хачатрян: Собрал вменяемых, называется.

[6:25] Мариам Хачатрян: Вот это называется — уравновешенные.

[6:27] Роберт Элибекян: Представляете? Устроить такой костёр — как, помню, с теми чучелами…

[6:34] Всеволод Хачатрян: Ку-клукс-клан.

[6:38] Роберт Элибекян: Он мне сказал: ты что, я с ума сошёл? Я говорю: ну а что такого?! Мы, конечно, не свои работы сожжём.

[6:46] Всеволод Хачатрян: Да, бумажки какие-то.

[6:47] Роберт Элибекян: Сожжём какие-нибудь жуткие, халтурные, испорченные работы. Вот такие случались истории.

[6:55] Всеволод Хачатрян: Но все работы художники дарили, да? Дарили, дарили.

[7:00] Мариам Хачатрян: Сейчас тоже дарят.

[7:01] Всеволод Хачатрян: Нормальный процесс.

[7:02] Мариам Хачатрян: Моя работа там висит — дар.

[7:05] Роберт Элибекян: Но я всё-таки продолжу. Видимо, музей был нужен и власти. Не думай, что от советского руководства вообще ничего нельзя было добиться: там тоже были умные люди. Они понимали, что вдали от Москвы, от кремлёвских стен, нужен, образно говоря, островок свободы. И это, видимо, было правильным решением. Помню приезд в Ереван Микеланджело Антониони. У нас были свои связи, и нам сразу сообщили, что он приедет в музей в определённый час. Мы пришли заранее и ждали у входа. Когда он появился, мы все зааплодировали. Кажется, он был тронут.

[8:04] Мариам Хачатрян: Дядя Роберт, сейчас такого, к сожалению, нет среди наших поколений.

[8:08] Всеволод Хачатрян: Это всё штучные люди.

[8:09] Роберт Элибекян: Это раз. Потом Вильям Сароян, когда приехал, — тоже 70-е годы.

[8:18] Всеволод Хачатрян: Я помню, в 76-м году.

[8:20] Роберт Элибекян: В белом плаще, помнишь, в каракулевой шапке — он был в Москве, холодно, — потом приехал в Ереван.

[8:27] Всеволод Хачатрян: Пока он был в Москве, отец за пять минут сделал его портрет.

[8:31] Роберт Элибекян: Он пришёл и всё осмотрел. Мы, молодые, сопровождали его. Работы находились и внизу, в подвальном помещении. Он посмотрел всё, и ему очень понравилось. Вообще это было необыкновенно интересное время.

[8:47] Всеволод Хачатрян: Жизнь здесь кипела, что ж.

[8:52] Роберт Элибекян: Приезжал ещё один крупный латиноамериканский художник. Я к тому, что даже с чисто политической точки зрения, понимаешь…

[9:03] Всеволод Хачатрян: Но они приезжали — здесь был такой рай, потом рассказывали.

[9:06] Роберт Элибекян: В Москве были художники андеграунда. Я бывал и у Штейнберга, и у Булатова. Булатов приезжал сюда, Феликс Збарский приезжал — в Ереван ехали как в свободный оазис. Не помнишь? Это тоже было в семидесятые.

[9:37] Всеволод Хачатрян: Что концертов не давали...

[9:39] Роберт Элибекян: А сюда приезжали. Это тоже интересно, время было очень интересное.

[9:47] Всеволод Хачатрян: Было такое? Вообще, само понятие...

[9:49] Роберт Элибекян: Не было? Нет, это было в Москве.

[9:54] Всеволод Хачатрян: А про коллекционеров вспомнил, с юности. Вообще история коллекционеров в Ереване.

[10:01] Роберт Элибекян: Ну, этот институт был. Были подпольные коллекционеры.

[10:07] Всеволод Хачатрян: Ну, вот в юности, в вашей.

[10:09] Роберт Элибекян: Да, юность. Сейчас тоже у нас юность.

[10:12] Всеволод Хачатрян: Нет, я имею в виду вот 60-е годы.

[10:13] Мариам Хачатрян: Вот, который скупал работы.

[10:16] Роберт Элибекян: Алиханян. Тахтаджян — Леон Арменович — был в Ленинграде. Алиханян приходил в мастерские и покупал работы. Он работал в Институте физики, был специалистом по атомной физике.

[10:41] Всеволод Хачатрян: Ядерщик.

[10:44] Роберт Элибекян: Ереван был очень интересным городом. Я помню, ты будешь знать — физик Харитон, с нами.

[10:51] Всеволод Хачатрян: Конечно.

[10:51] Роберт Элибекян: Потом он уехал. До отъезда работал у Алиханяна. В шестидесятые годы, уже перед самым отъездом, он пришёл ко мне в мастерскую и купил работу за двести рублей. По тем временам это были хорошие деньги.

[11:10] Всеволод Хачатрян: Доктора Аполлона помнишь? Аполло.

[11:14] Роберт Элибекян: Аполло.

[11:14] Всеволод Хачатрян: Аполло.

[11:16] Роберт Элибекян: Аполло, конечно. И Мух знаменитый.

[11:20] Всеволод Хачатрян: Мух позже.

[11:21] Роберт Элибекян: Позже. Аполло был.

[11:23] Всеволод Хачатрян: А что? Нет, Мух у отца всё время покупал — причём абсолютно лучшие на тот момент вещи.

[11:31] Роберт Элибекян: Это тоже удивительно.

[11:34] Всеволод Хачатрян: Феноменальная коллекция была.

[11:35] Роберт Элибекян: Феноменальный, не человек.

[11:38] Всеволод Хачатрян: У него был звериный, безошибочный нюх на искусство.

[11:41] Роберт Элибекян: У него была потрясающая коллекция. Как он собирал! Он был коммерсантом. Лавиния Бажбеук-Меликян называла его «пирожковым королём».

[11:50] Всеволод Хачатрян: Так и было.

[11:51] Роберт Элибекян: У него был пирожковый цех — пончики, пирожки.

[11:55] Всеволод Хачатрян: Все бабушки на улице продавали его пирожки.

[11:57] Роберт Элибекян: На этом он зарабатывал и вкладывал деньги в искусство. Всё-таки были умные люди: они вкладывались в искусство и тем самым помогали художникам.

[12:22] Всеволод Хачатрян: Знаешь, у Муха был автопортрет отца — его все знают — 1978 года, из периода «Рисунок на картоне». Тот, который сейчас находится в Музее современного искусства. «Портрет Лёвочки» — из той же серии. Отец подарил автопортрет маме, и она его очень любила. Однажды Генрих приехал с Мухом в Москву. Пока мама варила кофе, Мух буквально вцепился в этот автопортрет. Не знаю, как за те пять минут, пока варился кофе, они уговорили отца: сыграла ли роль цена или то, что у Муха уже была достойная коллекция отцовских работ. Но к возвращению мамы отец успел продать автопортрет. Она неделю с ним не разговаривала — ужасно обиделась. Уже после смерти отца знакомый ереванский галерист, постоянно присылавший мне сведения о нём, отправил фотографию и сообщил, что картина продаётся. Я смог её выкупить и вернуть в семью.

[13:33] Левон Абрамян: Дело было в том — Рудольф потом мне рассказывал, — что после выставки на Гоголевском бульваре, своей первой персональной выставки в Москве в 1978 году, он впервые за много лет освободился от долга — и именно благодаря Муху. На нём висел долг в четырнадцать тысяч рублей. Это тоже сыграло свою роль.

[13:53] Всеволод Хачатрян: Безусловно.

Editorial note. The Conversations with Friends cycle of the Rudolf Khachatryan Heritage Foundation. The conversation of Vsevolod and Mariam Khachatryan with Robert Elibekyan was recorded on March 24, 2017, and edited into five parts. The text is edited for readability (consecutive lines from one speaker are merged into a single paragraph); editorial reconstructions and identifications are given in square brackets. Timecodes follow the published video of each part.

Part Three

[0:00] Vsevolod Khachatryan: Vova [Ohan] and I were talking about this today. Do you remember the opening of the Museum of Modern Art? What do you remember about how it was created and opened? I am interested in any memories from before its doors opened.

[0:20] Robert Elibekyan: Is that our museum?

[0:22] Vsevolod Khachatryan: Yes.

[0:25] Robert Elibekyan: That is a famous story; everyone knows it. Igityan wrote about it, and it came up in my own conversations too…

[0:40] Vsevolod Khachatryan: Remind me — I cannot recall it all immediately. And I no longer remember everything.

[0:48] Robert Elibekyan: No, those of us who were there at the time… What year was it? It is a rather painful subject.

[0:58] Vsevolod Khachatryan: I think it was 40 or 45 years ago. Next year there'll be an anniversary.

[1:02] Robert Elibekyan: Was it '72?

[1:05] Vsevolod Khachatryan: Yes.

[1:06] Robert Elibekyan: You may find this interesting too: the Museum of Modern Art had a very difficult birth. Only one person could have brought it into being — Henrik Igityan. To be honest, I have several theories of my own about how it became possible.

[1:37] Vsevolod Khachatryan: Yes.

[1:40] Robert Elibekyan: I'll start telling it, and then I'll give you my versions.

[1:47] Vsevolod Khachatryan: '72 or '73 — I often mix them up.

[1:50] Robert Elibekyan: The museum arose virtually from nothing. At the time, Asratyan was the head of the city. He protected the museum and was a very liberal civic leader. Zhanna, Igityan's first wife, who later died in an air crash, worked for the Yerevan City Council. It was largely thanks to Asratyan, of course, that the museum was given a building… The opening was extremely difficult: the authorities did not want to open it officially. Igityan assembled the entire exhibition himself. There was a confrontation: the Artists' Union, official artists and unofficial artists — he brought them all together. Igityan was certainly a remarkable personality. He was domineering: he did everything himself, listened to no one and made every selection personally. He was a hunter by nature — he hunted out artists and works.

[3:23] Vsevolod Khachatryan: Well said.

[3:24] Robert Elibekyan: For months he visited studios. There were established and unknown artists, primitivists and self-taught painters. He had an exceptionally sharp and intelligent eye. He kept selecting, selecting, selecting. The opening was extraordinarily difficult; none of the officials… The Soviet period was very strange. Everyone understood that it was a pretence — everyone, from the first secretaries down to the minor officials. It helped that we were far from Moscow, in the provinces. I have several theories about why the museum was ultimately allowed to open. Perhaps the authorities felt that an island of freedom was needed somewhere at the edge of the Soviet empire. Even so, opening it was very difficult: they did not know which day to choose, who would attend, and so forth. Once the inspectors came — colonels from the security services, as I call them — looked at everything and left. Official permission still did not follow. I remember that I, Minas, Igityan… Who else? Dekhts Ashot Oganisyan — we gathered together. Vruyr Galstyan was kept away because he was such a loose cannon, whereas we were considered more or less level-headed. We tried to decide what to do and how to secure at least an official opening.

[5:33] Vsevolod Khachatryan: Yes.

[5:34] Robert Elibekyan: So that the press would attend. They would not agree. Then the officials arrived. As I said, it was a very difficult birth. I was young, and I said, ‘Listen, Henrik, if they refuse to open the museum, we'll take…’

[6:00] Vsevolod Khachatryan: By storm?

[6:00] Robert Elibekyan: No, no. He later described this somewhere in his memoirs. I proposed: ‘We'll take our works to Lenin Square, light a bonfire and burn them all! We'll stage an action!’ He replied, ‘Are you out of your mind?’

[6:23] Vsevolod Khachatryan: So much for gathering the sane ones.

[6:25] Mariam Khachatryan: The level-headed ones, indeed.

[6:27] Robert Elibekyan: Can you imagine? A bonfire like that — like those effigies, I remember…

[6:34] Vsevolod Khachatryan: Ku Klux Klan.

[6:38] Robert Elibekyan: He said to me, ‘Are you mad?’ I replied, ‘What is wrong with it?’ Of course, we would not actually burn our own works.

[6:46] Vsevolod Khachatryan: Right, just some scraps of paper.

[6:47] Robert Elibekyan: We would burn some dreadful, worthless, damaged works. Those were the kinds of stories we had.

[6:55] Vsevolod Khachatryan: But all the works the artists donated, right? They donated them, they donated them.

[7:00] Mariam Khachatryan: They still donate now too.

[7:01] Vsevolod Khachatryan: That's the normal process.

[7:02] Mariam Khachatryan: My work is hanging there — a donation.

[7:05] Robert Elibekyan: But let me continue. Apparently the authorities needed the museum too. Do not imagine that nothing could ever be obtained from the Soviet administration: there were intelligent people there as well. They understood that, far from Moscow and the Kremlin walls, an island of freedom was needed, figuratively speaking. That was probably the right decision. I remember when Michelangelo Antonioni came to Yerevan. We had our own connections and were immediately told that he would arrive at the museum at a certain hour. We came early and waited by the entrance. When he appeared, we all applauded. He seemed genuinely moved.

[8:04] Mariam Khachatryan: Uncle Robert, sadly, our generations no longer have people like that.

[8:08] Vsevolod Khachatryan: They were unique individuals.

[8:09] Robert Elibekyan: That's one thing. Then there was William Saroyan, when he came — also in the '70s.

[8:18] Vsevolod Khachatryan: I remember, in '76.

[8:20] Robert Elibekyan: He wore a white coat and an astrakhan hat, remember? He had been in Moscow, where it was cold, and then came to Yerevan.

[8:27] Vsevolod Khachatryan: While he was in Moscow, Father did his portrait in five minutes.

[8:31] Robert Elibekyan: He came and looked around. We younger artists accompanied him. There were works downstairs too, in the basement. He examined everything and liked it very much. It was an extraordinarily interesting time.

[8:47] Vsevolod Khachatryan: Life here was seething — what else can one say?

[8:52] Robert Elibekyan: Another important Latin American artist came as well. My point is that even in purely political terms, you see…

[9:03] Vsevolod Khachatryan: But they came here — it was like paradise here, that's what they told us afterward.

[9:06] Robert Elibekyan: Moscow had its underground artists. I visited both Steinberg and Bulatov. Bulatov came here; Felix Zbarsky came too — they came to Yerevan as though to a free oasis. Do you not remember? That was also in the 1970s.

[9:37] Vsevolod Khachatryan: That concerts weren't allowed...

[9:39] Robert Elibekyan: But they still came here. That's interesting too — it was a very interesting time.

[9:47] Vsevolod Khachatryan: Was there such a thing? The very concept, in general...

[9:49] Robert Elibekyan: There wasn't? No, that was in Moscow.

[9:54] Vsevolod Khachatryan: That reminds me of collectors, from back in my youth. The whole history of collectors in Yerevan, actually.

[10:01] Robert Elibekyan: Yes, that phenomenon existed. There were collectors who operated unofficially.

[10:07] Vsevolod Khachatryan: Well, I mean back in your youth.

[10:09] Robert Elibekyan: Yes, youth. We're still young now too.

[10:12] Vsevolod Khachatryan: No, I mean back in the '60s.

[10:13] Mariam Khachatryan: The one who bought up works.

[10:16] Robert Elibekyan: Alikhanyan. Takhtajyan — Leon Armenovich — was in Leningrad. Alikhanyan visited artists’ studios and bought works. He worked at the Institute of Physics and was a specialist in atomic physics.

[10:41] Vsevolod Khachatryan: A nuclear scientist.

[10:44] Robert Elibekyan: Yerevan was a very interesting city. You will remember the physicist Khariton, who was part of our circle.

[10:51] Vsevolod Khachatryan: Of course.

[10:51] Robert Elibekyan: Later he left. Before his departure he worked under Alikhanyan. In the 1960s, shortly before leaving, he came to my studio and bought a work for 200 roubles. That was good money at the time.

[11:10] Vsevolod Khachatryan: Do you remember Doctor Apollo? Apollo.

[11:14] Robert Elibekyan: Apollo.

[11:14] Vsevolod Khachatryan: Apollo.

[11:16] Robert Elibekyan: Apollo, of course. And the famous Mukh.

[11:20] Vsevolod Khachatryan: Mukh came later.

[11:21] Robert Elibekyan: Later. Apollo came first.

[11:23] Vsevolod Khachatryan: What do you mean? No, Mukh was always buying Father's work — and invariably chose the very best pieces available at the time.

[11:31] Robert Elibekyan: That's amazing too.

[11:34] Vsevolod Khachatryan: It was a phenomenal collection.

[11:35] Robert Elibekyan: He was phenomenal — hardly an ordinary man.

[11:38] Vsevolod Khachatryan: He had an unerring instinct for art.

[11:41] Robert Elibekyan: He had an astonishing collection. What an eye he had! He was a businessman. Lavinia Bazhbeuk-Melikyan called him the “pirozhki king.”

[11:50] Vsevolod Khachatryan: That's exactly how it was.

[11:51] Robert Elibekyan: He owned a bakery workshop that made doughnuts and pirozhki.

[11:55] Vsevolod Khachatryan: Elderly women sold his pirozhki in the streets.

[11:57] Robert Elibekyan: He made his money from that business and invested it in art. They were intelligent people: they put money into art and, by doing so, supported artists.

[12:22] Vsevolod Khachatryan: You know, Mukh owned one of Father's self-portraits — everyone knows it — from 1978, from the Drawing on Cardboard period. It is the one now in the Museum of Modern Art. The Portrait of Lyovochka belongs to the same series. Father had given the self-portrait to Mother, and she loved it dearly. One day Henrik came to Moscow with Mukh. While Mother was making coffee, Mukh fastened upon the self-portrait. I still do not know how, in the five minutes it took to make the coffee, they persuaded Father — whether it was the price or the fact that Mukh already owned a distinguished collection of Father's works. By the time Mother returned, Father had sold the self-portrait. She did not speak to him for a week; she was terribly hurt. After Father died, an acquaintance in Yerevan — a gallery owner who regularly sent me information about him — sent me a photograph and said that the picture was for sale. I was able to buy it back and return it to the family.

[13:33] Levon Abramyan: The point was — Rudolf told me this later — that after the Gogolevsky Boulevard exhibition, his first solo exhibition in Moscow in 1978, he was finally free of debt for the first time in many years, thanks to Mukh. He had been carrying a debt of fourteen thousand roubles. That played a part as well.

[13:53] Vsevolod Khachatryan: Absolutely.