Расшифровка: Беседа с Робертом Элибекяном — Часть пятая Transcript: A Conversation with Robert Elibekyan — Part Five

Редакторский принцип. Цикл «Беседы с друзьями» Фонда наследия Рудольфа Хачатряна. Беседа Всеволода и Мариам Хачатрян с Робертом Элибекяном записана 24 марта 2017 года и смонтирована в пять частей. Текст литературно обработан для удобства чтения (реплики одного говорящего подряд объединены в один абзац), редакторские восстановления и идентификации — в квадратных скобках. Тайм-коды — по опубликованному видео каждой части.

Часть пятая

[00:00] Всеволод Хачатрян: Что касается того случая в Лондоне, в девяностые годы: мы с отцом как-то узнали, что появился новый материал — что-то вроде пластилина, который нужно обжигать. У отца уже были какие-то идеи, и мы пошли в художественный магазин — огромный, с самообслуживанием. Прошли в отдел скульптуры, а он — как половина футбольного поля; все материалы подписаны по-английски, ничего не понять. Пакеты, миллион всяких вещей.

[00:29] Всеволод Хачатрян: Я возвращаюсь к кассе — там сидит девушка-кассир и читает книгу. На своём ужасном английском пытаюсь как-то объяснить, что мы ищем, но объяснить невозможно. Я уже и танцую перед ней, и рисую, и показываю жестами. Она вежливо говорит: «Excuse me», но не понимает. К тому же она кассир, а не продавец, и больше в магазине никого нет — раннее утро. Отец тем временем стоит там, разъярённый, ждёт и ждёт. Минут через десять подходит к кассе, видит, что я опять танцую, что-то рисую, пытаюсь объяснить, — и, встретившись с её непонимающим взглядом, взрывается: на русско-армянском мате высказывает всё, что думает и об этом материале, и о кассирше, и обо мне, и о Лондоне, и об этом магазине — вообще обо всём на свете.

[01:19] Всеволод Хачатрян: Она смотрит на него ошарашенно — ты понимаешь: английская девушка, а перед ней отец в ярости, ругается так, что даже я не всегда разбирал его сложные армяно-русские конструкции. Вдруг она кладёт книгу, встаёт и куда-то уходит. Мы с отцом только переглянулись и пошли за ней, потому что больше в магазине никого не было.

[01:42] Всеволод Хачатрян: Идём туда, а она уже возвращается нам навстречу и несёт какой-то брикет, упаковку. Даёт её мне. Разобрать ничего невозможно: мелкий шрифт и так далее. Но я вижу на этикетке очень низкую цену и понимаю, что из этого магазина уже пора уходить. Говорю отцу: по-моему, это то, что надо. Подходим к кассе, пробиваем покупку — сумма совсем небольшая — и уходим.

[02:09] Всеволод Хачатрян: Приходим в мастерскую. Я и сам не знаю, что мы купили: какой-то пакет, что-то внутри. Отец радостно начинает его открывать, а я на всякий случай сматываюсь — ухожу вниз, на кухню этажом ниже, приготовить что-нибудь поесть. Мы тогда жили вдвоём. И с ужасом жду, что мне сейчас точно придёт конец, потому что вообще не знаю, что мы купили: может, это просто пачка гипса.

[02:34] Всеволод Хачатрян: И вдруг сверху доносятся какие-то вопли. На всякий случай поднимаюсь: отец страшно довольный, что-то из чего-то лепит. Садимся есть, а я так и не знаю, из чего он лепит. Понимаю только, что материал похож на пластилин — может, это и есть пластилин. Но шёл уже, считай, второй день. Периодически подхожу — он твердеет. Думаю: хорошо, но всё равно страшно, потому что этот материал ещё нужно было обжечь, чтобы он окончательно затвердел.

[03:03] Всеволод Хачатрян: В общем, ложимся спать, а ночью отец меня будит: «То, что надо!» Материал затвердел; отец сделал какие-то пробы, бросил их — не разбились и, главное, не растрескались. Оказалось, это именно то, что мы искали.

[03:19] Всеволод Хачатрян: Потом из этой же пасты стали делать сувениры по всему миру, теперь из неё лепят все школьники. А тогда этот акриловый пластилин только-только появился. Позже я достал пакет из мусора. Когда пришёл к Ваге и рассказал эту историю, я показал ему упаковку: на ней было какое-то немыслимое название пасты, которое мне вообще ни о чём не говорило. И спросил: «Ты можешь представить, на какое слово из русско-армянского мата было похоже это название? Как она вообще догадалась, чего хочет от неё этот взбешённый человек?»

Editorial note. The Conversations with Friends cycle of the Rudolf Khachatryan Heritage Foundation. The conversation of Vsevolod and Mariam Khachatryan with Robert Elibekyan was recorded on March 24, 2017, and edited into five parts. The text is edited for readability (consecutive lines from one speaker are merged into a single paragraph); editorial reconstructions and identifications are given in square brackets. Timecodes follow the published video of each part.

Part Five

[00:00] Vsevolod Khachatryan: As for that incident in London in the 1990s: Father and I had heard about a new material — something like modelling clay that had to be fired. Father already had a few ideas, so we went to an enormous self-service art-supply shop. We found the sculpture section, which was about half the size of a football pitch. Every material was labelled in English, and we could make no sense of any of it. Packets, a million different things.

[00:29] Vsevolod Khachatryan: I went back to the till, where a young cashier was sitting and reading a book. In my dreadful English I tried to explain what we were looking for, but it was impossible. I danced for her, drew pictures and gestured. She kept politely saying, “Excuse me,” but she did not understand. Besides, she was a cashier, not a shop assistant, and there was no one else in the shop — it was early in the morning. Meanwhile Father stood there growing furious, waiting and waiting. After about ten minutes he came over to the till, saw me dancing again, drawing and trying to explain, caught her uncomprehending look — and exploded. In a torrent of Russian-Armenian profanity, he said everything he thought about the material, the cashier, me, London, the shop and the entire world.

[01:19] Vsevolod Khachatryan: She stared at him in astonishment — just imagine: a young Englishwoman faced with Father in a rage, swearing in such elaborate Armenian-Russian constructions that even I could not always follow them. Suddenly she put down her book, stood up and walked off. Father and I merely exchanged glances and followed her, since there was no one else in the shop.

[01:42] Vsevolod Khachatryan: As we headed that way, she was already coming back towards us, carrying some sort of block in a packet. She handed it to me. We could make nothing out: tiny print and so on. But I saw a very low price on the label and decided it was time to leave. I said to Father: I think this is what we need. We took it to the till, paid a very small amount and left.

[02:09] Vsevolod Khachatryan: We returned to the studio. I still had no idea what we had bought: some packet with something inside it. Father happily began opening it, while I slipped away just in case. I went down to the kitchen on the floor below to make us something to eat. We were living there together at the time. I waited in dread, certain I was about to be in serious trouble, because I truly had no idea what we had bought. It might simply have been a bag of plaster.

[02:34] Vsevolod Khachatryan: Suddenly I heard shouts from upstairs. I went up to see what was happening and found Father delighted, modelling something out of the material. We sat down to eat, and I still did not know what he was using. I could only see that it resembled modelling clay — perhaps that was what it was. By then it was already more or less the second day. I checked it from time to time, and it was hardening. That was encouraging, but I was still worried: the material was supposed to be fired before it would set completely.

[03:03] Vsevolod Khachatryan: Eventually we went to bed, but Father woke me in the middle of the night: “This is exactly what we need!” The material had hardened. He had made a few test pieces and thrown them down: they did not break and, most importantly, did not crack. It turned out to be precisely what we had been looking for.

[03:19] Vsevolod Khachatryan: Later, the same paste came to be used for souvenirs all over the world; now every schoolchild models with it. But at the time this acrylic modelling clay had only just appeared. Afterwards I retrieved the packet from the rubbish. When I visited Vagé and told him the story, I showed him the packaging. The paste had some outlandish name that meant absolutely nothing to me. I asked him, “Can you imagine which Russian-Armenian swear word that name sounded like? How on earth did she work out what that furious man wanted?”