Расшифровка: Беседа с друзьями Transcript: A Conversation with Friends

Редакторский принцип. Литературная расшифровка: машинный текст выправлен по грамматике устной речи, реплики одного говорящего собраны в абзацы. Сведений не добавлено — там, где слово или имя не восстанавливается, стоят квадратные скобки. Имена говорящих названы участником встречи; фамилия Эммы, жены Эманвела Араксман-Манукяна, пока не установлена.

## Знакомство: с какого года

[00:00] Всеволод Хачатрян: Вот вы когда, получается, с какого возраста познакомились?

[00:04] Эмма: Вот с 62-го года.

[00:08] Эманвел Араксман-Манукян: Я на год раньше.

[00:12] Донара Галстян: Точно сказать не могу. Меня он рисовал в 64-м году, есть работы и 63-го. Значит, полагаю, в 62-м. Они уже были женаты.

[00:29] Всеволод Хачатрян: А Шаген с отцом был знаком совсем с юности, с пятнадцати лет.

[00:35] Эмма: Мы — чуть позже, а Шаген раньше.

[00:37] Всеволод Хачатрян: То есть отец был уже известный художник?

[00:39] Донара Галстян: Тогда нет. Не совсем.

[00:41] Всеволод Хачатрян: Ну, среди художников.

[00:42] Донара Галстян: Да, он был бедный художник.

[00:45] Всеволод Хачатрян: Но гордый.

[00:46] Донара Галстян: Гордый.

[00:46] Всеволод Хачатрян: До ужаса.

[00:47] Донара Галстян: До ужаса.

[00:50] Всеволод Хачатрян: Это литературный перевод наших мыслей.

## Как он рисовал

[00:53] Донара Галстян: Начинал он с глаза. Смотрю — только глаз. «Ваш глаз?» — «Да». Тщательно, тщательно, тщательно. Потом второй глаз. Он с глаза…

[01:09] Эманвел Араксман-Манукян: …начинал делать рисунок.

[01:12] Эмма: А потом всё остальное.

[01:13] Всеволод Хачатрян: Несколько раз, уже позже, он на спор начинал с уха.

[01:19] Донара Галстян: Да.

[01:21] Всеволод Хачатрян: Когда у него шёл период тончайшего рисунка на бумаге — это семидесятые, когда он переехал в Москву. В Москве этот период и начался.

[01:31] Эмма: Да.

[01:31] Всеволод Хачатрян: Ереван закончился открытыми формами. Серия литографий, если помните. — Да, в Сенеже. — Да, да. Он же в Сенеже с мамой и познакомился.

## Разговор в садике

[01:45] Донара Галстян: Серьёзный разговор был в садике напротив нашего дома — тогда мы жили напротив института. Я попросила его прийти туда, на нейтральную почву: ни дома я не могла, ни [неразборчиво]. Он метался между Джеммик и мамой: то туда едет, то сюда приезжает — это семидесятые. И я ему говорю: «Рудольф, Джеммик в такой депрессии. Я прихожу, мою посуду — хоть какое-то внимание. Ты реши: или сюда, или туда. Как можно держать её на привязи, если ты намерен уйти? Уходи».

[02:46] Всеволод Хачатрян: Тяжёлые два года были у всех.

[02:49] Донара Галстян: Вот после этого разговора — не знаю, имела ли я на это право. Но я просто не выдерживала состояния Джеммы.

[03:00] Всеволод Хачатрян: Разрывался. На разрыве жили.

## Тост за Наташу

[03:05] Эманвел Араксман-Манукян: Мы с Шагеном тоже имели с ним разговор. Я ему сказал: «Ты уверен, что влюблён в эту женщину?» — «Да». — «Если да, тогда езжай». Кстати, к этому поводу — за маму. Потому что она сыграла решающую роль: и в творческом смысле, и в смысле популяризации Рудольфа как личности. Без мамы, без этого судьбоносного шага Рудольф, конечно, остался бы тем же талантливым художником. Может быть, пошёл бы по другому пути — другая была бы судьба. Но Наташа сыграла решающую роль в становлении Рудольфа не только как художника и не только как личности, но и как эстетического индивидуума. Судьба художника переплелась не только с её судьбой, но и с теми людьми, с которыми он общался благодаря Шнайдер. И в этом смысле мы — хотя со скрежетом зубовным мы были за Джемму — правда требует сказать: без Наташи Рудольф не был бы тем Рудольфом, каким он стал и остаётся. За память мамы. Пусть покоится она в армянской земле.

[05:03] Донара Галстян: Да.

## История одного портрета

[05:08] Эманвел Араксман-Манукян: Я помню их однокомнатную квартиру на Комитаса [улица в Ереване], куда привели Бажбеука [Александр Бажбеук-Меликян].

[05:16] Донара Галстян: Тогда Рудольф как раз закончил мой портрет, который потом висел в Картинной галерее Армении.

[05:23] Донара Галстян: Бажбеуку этот портрет очень понравился. А потом его купили — купила Картинная галерея. И в экспозиции были портрет Донары и портрет Огана Дуряна. Когда Оган Дурян попал в опалу, его портрет сняли; экспозиция нарушилась — сняли и мой. Хорошо. Проходят годы. Шаэн — директор Картинной галереи. Я ему говорю: «Слушай, столько у меня моих портретов — давай любой обменяем».

[06:10] Эманвел Араксман-Манукян: Название то же самое, размеры разные, и техника может быть другая.

[06:14] Донара Галстян: Неважно. Важно то, что Бажбеуку он очень понравился — действительно очень хороший портрет. Он сказал: «Я искал, не нашёл». В общем, замял это дело.

## Кочар и французский романс

[06:35] Всеволод Хачатрян: Нет, я не понял: он был дальтоником, но пел без ошибок. Да что ты!

[06:44] Эманвел Араксман-Манукян: Кочар научил его какому-то французскому романсу. Он пел одновременно с Кочаром. Кочар пел правильно, а он [неразборчиво].

## «Материнство»

[07:02] Донара Галстян: Историю «Материнства» [живопись], наверное, знаете. Историю с покупкой «Материнства».

[07:10] Всеволод Хачатрян: Я не знаю. «Материнство» — это?

[07:16] Донара Галстян: Приходили они очень часто. И каждый раз при встрече он говорил: «Даёшь „Материнство“?» — «Нет, нет, нет». Наконец, через год, он не выдержал. Рудольф сказал: «Даю». А где мы были?

[07:38] Эманвел Араксман-Манукян: Кстати, а где повторение «Материнства»? Кому он повторил? Нет, он, видимо, никак не мог расстаться и сделал копию. Копия была чуть больше по размерам, но картина получилась жидковатая. Фон у него этот зелёный, очень насыщенный. Удивительно, как сам автор не добился такого.

[08:12] Всеволод Хачатрян: Он принёс, показал, да?

[08:13] Эманвел Араксман-Манукян: Да, да, да, мы видели.

[08:15] Всеволод Хачатрян: Поругали его?

[08:16] Эманвел Араксман-Манукян: Нет. Ты что? Как можно его ругать?

[08:20] Всеволод Хачатрян: Страшно было, да?

[08:21] Донара Галстян: Он получил тысячу триста. Для того времени очень большие деньги.

[08:28] Всеволод Хачатрян: От Арцвина?

[08:29] Донара Галстян: От Арцвина.

[08:29] Всеволод Хачатрян: Да, да.

[08:31] Донара Галстян: И вот что они сделали. Причём очень нуждались. Пошли в ресторан. На полную катушку. Спустили — не знаю, какое количество. Во всяком случае, вот так.

## Вкус дружбы

[08:49] Эманвел Араксман-Манукян: Вкус дружбы я познал благодаря вот этим ребятам. Значит, в первую очередь благодаря Арцвину.

[08:57] Донара Галстян: Он был лидером.

[08:58] Эманвел Араксман-Манукян: Да, он был лидером. Но всех нас сплачивала духовность, принадлежность к новой плеяде молодых художников. Сева, я хочу поблагодарить судьбу, что эта выставка стала поводом для того, чтобы мы встретились. Я поднимаю бокал за тебя, потому что ты остался единственным звеном, которое связывает нас с нашей молодостью, с лицами незабываемыми — какими являлись и являются Арцвин, Рудик, твоя мама. Спасибо, Доник-джан, что ты устроила это в вашем приюте.

[10:07] Всеволод Хачатрян: Приютила.

[10:08] Эманвел Араксман-Манукян: Приютила. Действительно, это стало поводом вспомнить прошедшее, которое нас воспитывало. Мы стали тем, чем мы были, и вспомнили об этом на закате нашей жизни. Это очень приятно. Мы помолодели минут на тридцать-шестьдесят.

[10:43] Донара Галстян: С этими воспоминаниями, конечно.

[10:45] Эманвел Араксман-Манукян: Не будь твоего приезда, не будь этой выставки, которая опять вернула нас в прошлое… Уже десять лет прошло после кончины Рудольфа. Десять лет прошло.

[11:00] Донара Галстян: И пять лет после кончины Арцвина.

[11:03] Эманвел Араксман-Манукян: Ряды наши редеют. За тебя спасибо.

Editorial principle. This is a literary transcript: the machine-generated text has been edited for grammar and readability while preserving the character of spoken speech; consecutive remarks by one speaker are gathered into paragraphs. No information has been added: where a word or a name cannot be restored, square brackets are used. The speakers were identified by a participant of the meeting; the surname of Emma, wife of Emanvel Araxsman-Manukyan, has not yet been established.

## When They First Met

[00:00] Vsevolod Khachatryan: So when exactly, from what age, did you all meet?

[00:04] Emma: Since 1962.

[00:08] Emanvel Araxsman-Manukyan: A year earlier, in my case.

[00:12] Donara Galstyan: I cannot say exactly. He drew me in sixty-four; there are works from sixty-three as well. So I would say sixty-two. They were already married by then.

[00:29] Vsevolod Khachatryan: And Shagen had known my father since his youth, from the age of fifteen.

[00:35] Emma: We came a little later; Shagen was earlier.

[00:37] Vsevolod Khachatryan: So my father was already a well-known artist?

[00:39] Donara Galstyan: Not then. Not quite.

[00:41] Vsevolod Khachatryan: Well, among artists.

[00:42] Donara Galstyan: Yes, he was a poor artist.

[00:45] Vsevolod Khachatryan: But a proud one.

[00:46] Donara Galstyan: Proud.

[00:46] Vsevolod Khachatryan: Terribly so.

[00:47] Donara Galstyan: Terribly so.

[00:50] Vsevolod Khachatryan: That is the literary translation of what we are all thinking.

## How he drew

[00:53] Donara Galstyan: He would begin with the eye. I look — and there is only the eye. “Your eye?” — “Yes.” Meticulously, meticulously, meticulously. Then the second eye. He would start from the eye…

[01:09] Emanvel Araxsman-Manukyan: …and build the drawing from there.

[01:12] Emma: And then everything else.

[01:13] Vsevolod Khachatryan: Several times, later on, he started from the ear — for a wager.

[01:19] Donara Galstyan: Yes.

[01:21] Vsevolod Khachatryan: When he was in his period of exceptionally delicate drawings on paper — that is the seventies, when he moved to Moscow. That period began in Moscow.

[01:31] Emma: Yes.

[01:31] Vsevolod Khachatryan: Yerevan ended with open forms. The series of lithographs, if you remember. — Yes, at Senezh. — Yes, yes. It was at Senezh that he met my mother.

## The conversation in the garden

[01:45] Donara Galstyan: The serious conversation took place in the little garden opposite our house — we lived opposite the institute then. I asked him to come there, to neutral ground: I could not do it at home, nor [unclear]. He was torn between Jemmik and your mother: now travelling there, now coming back here — this was the seventies. And I said to him: “Rudolf, Jemmik is in such a state of depression. I come, I wash the dishes — at least some attention. Decide: either here or there. How can you keep her tethered if you intend to leave? Then leave.”

[02:46] Vsevolod Khachatryan: Those two years were hard on everyone.

[02:49] Donara Galstyan: After that conversation — I do not know whether I had the right. But I simply could not bear the state Jemma was in.

[03:00] Vsevolod Khachatryan: He was torn apart. We all lived on that tearing.

## A Toast to Natasha

[03:05] Emanvel Araxsman-Manukyan: Shagen and I also had a conversation with him. I said: “Are you sure you are in love with this woman?” — “Yes.” — “If so, then go.” And on that note — to your mother. Your mother played a decisive role: both in the creative sense and in making Rudolf known as a personality. Without her, without that fateful step, Rudolf would of course have remained the same gifted artist. Perhaps he would have taken another path — his fate would have been different. But Natasha played the decisive part in Rudolf's formation, not only as an artist and not only as a personality, but as an aesthetic individual. The artist's fate became interwoven not only with hers, but with the people he came to know through Schneider. And in that sense we — though we were, with gritted teeth, on Jemma's side — must say in truth: without Natasha, Rudolf would not have been the Rudolf he became and remains. To your mother's memory. May she rest in Armenian soil.

[05:03] Donara Galstyan: Yes.

## The story of one portrait

[05:08] Emanvel Araxsman-Manukyan: I remember their one-room flat on Komitas [a street in Yerevan], where they brought Bazhbeuk [Alexander Bazhbeuk-Melikyan].

[05:16] Donara Galstyan: Rudolf had just then finished my portrait, which later hung in the National Gallery of Armenia.

[05:23] Donara Galstyan: Bazhbeuk liked that portrait very much. Later it was bought — the Gallery bought it. The display held the portrait of Donara and the portrait of Ohan Durian. When Ohan Durian fell into disgrace, his portrait was taken down; the display was disturbed, and mine was taken down as well. Very well. Years pass. Shaen is the director of the Gallery. I say to him: “Listen, I have so many portraits of myself — let us exchange any one of them.”

[06:10] Emanvel Araxsman-Manukyan: The same title, different dimensions, and the technique may differ too.

[06:14] Donara Galstyan: That does not matter. What matters is that Bazhbeuk liked it very much — it really is a very good portrait. He said: “I looked for it and did not find it.” In short, he brushed the matter aside.

## Kochar and a French romance

[06:35] Vsevolod Khachatryan: No, I did not understand: he was colour-blind, yet he sang without a single mistake. You do not say!

[06:44] Emanvel Araxsman-Manukyan: Kochar taught him some French romance. He sang it together with Kochar. Kochar sang it correctly, and he [unclear].

## “Motherhood”

[07:02] Donara Galstyan: You probably know the story of “Motherhood” [a painting]. The story of how “Motherhood” was bought.

[07:10] Vsevolod Khachatryan: I do not. “Motherhood” is—?

[07:16] Donara Galstyan: They came very often. And every time they met he would say: “Will you give me ‘Motherhood’?” — “No, no, no.” At last, after a year, he gave in. Rudolf said: “I give it.” And where were we?

[07:38] Emanvel Araxsman-Manukyan: By the way, where is the repetition of “Motherhood”? Whom did he make it for? No — evidently he could not bear to part with it and made a copy. The copy was slightly larger, but the second version felt weaker and more thinly painted. The green background in the original is extraordinarily rich. It is astonishing that the author himself could not achieve it again.

[08:12] Vsevolod Khachatryan: He brought it and showed it, did he?

[08:13] Emanvel Araxsman-Manukyan: Yes, yes, yes, we saw it.

[08:15] Vsevolod Khachatryan: Did you scold him?

[08:16] Emanvel Araxsman-Manukyan: No. What are you saying? How could anyone scold him?

[08:20] Vsevolod Khachatryan: It was frightening, was it?

[08:21] Donara Galstyan: He received one thousand three hundred. For that time, a very large sum of money.

[08:28] Vsevolod Khachatryan: From Artsvin?

[08:29] Donara Galstyan: From Artsvin.

[08:29] Vsevolod Khachatryan: Yes, yes.

[08:31] Donara Galstyan: And here is what they did — and they were in real need. They went to a restaurant. They went all out. They spent — I do not know how much. In any case, that is how it was.

## The taste of friendship

[08:49] Emanvel Araxsman-Manukyan: I came to know the taste of friendship thanks to these people. And first of all thanks to Artsvin.

[08:57] Donara Galstyan: He was the leader.

[08:58] Emanvel Araxsman-Manukyan: Yes, he was the leader. But what held us all together was a shared spiritual affinity, a belonging to a new generation of young artists. Seva, I want to thank fate that this exhibition became the occasion for our meeting. I raise my glass to you, because you have remained the one link that connects us with our youth, with unforgettable people — as Artsvin, Rudik and your mother were and are. Thank you, Donik-jan, for arranging this in your haven.

[10:07] Vsevolod Khachatryan: You took us in.

[10:08] Emanvel Araxsman-Manukyan: You took us in. This truly became the occasion to remember the past that brought us up. We became what we were, and we have remembered it in the twilight of our lives. It is a great pleasure. We have grown thirty or sixty minutes younger.

[10:43] Donara Galstyan: With these memories, of course.

[10:45] Emanvel Araxsman-Manukyan: Had you not come, had there been no exhibition to return us to the past… Ten years have already passed since Rudolf's death. Ten years.

[11:00] Donara Galstyan: And five years since Artsvin's death.

[11:03] Emanvel Araxsman-Manukyan: Our ranks are thinning. To you. Thank you.