Кликните по изображению, чтобы увеличить
Click image to enlarge
Սեղմեք պատկերին՝ մեծացնելու համար
Прорыв в… XV век?
A Breakthrough into the… 15th Century?
A Breakthrough into the… 15th Century?
Текст публикации
Text of the publication
Հրապարակման տեքստը
Оригинал
Выставка работ Рудольфа Хачатряна
В залах Академии художеств на Пречистенке открыта выставка Рудольфа Хачатряна — мастера, заставляющего запоминать свои образы-формулы, будь то поражающие своим веризмом портреты, исполненные остро отточенным карандашом, отсюрреализованные видения метаморфоз каплеобразных существ, любящих и страдающих, или уже последние работы, которым имени нет, да и трудно сказать, будет ли, и которые представляют некие объекты. В этих последних работах, которыми сам художник столь увлечён, осуществлён прорыв к «новой», глубинной реальности — реальности скрытого бытия материи, таинственного и одухотворённого.
Уж так получается, что некоторые мастера ХХ века устремлены к подобным «прорывам», снимая, художественно проанализировав, словно скорлупки, один слой реальности за другим и приближаясь к таинственному и непознаваемому, но такому манящему. Достаточно вспомнить лишь Василия Кандинского, чтобы понять, о чём идёт речь. А предшественником их был великий Леонардо да Винчи. Кандинский и Леонардо являются примерами и для Хачатряна — примерами не для подражания, но исключительно для вдохновения. Так перекликаются столетия, так начинается переход из века ХХ в следующий.
Трудно сказать, почему уж так получилось, но художник, которому сейчас 65 лет, стал рисовать сызмальства, самостоятельно овладевая навыками тщательной передачи натуры. Это желание быть самим собой, никому не подражая, осталось навсегда. Со временем изучение наследия великих мастеров Возрождения, будь то Леонардо или Дюрер, позволило понять, насколько правильно был избран путь: погружение в стихию реальности, в тщательное изучение поверхности вещей и лиц, в понимание жизни складок драпировок, в значение запоминающейся детали, будь то царапина на поверхности камня, изгиб ветки дерева, локон причёски красавицы. Возможность увидеть мир в многообразии следов на поверхностях при безжалостном свете, не позволяющем ничего скрыть в полутьме, где всё выставлено напоказ, — особый дар. Однако же при этом в этих работах нет и следа какого-либо бескрылого натурализма, напротив, всё напоено каким-то лиризмом, а сама любовь к детали, точнее — деталям, многим частностям, слагающимся в целое, есть свидетельство нежной и проникновенной любви к предмету, к человеку в определённой среде.
Наряду с этими самодостаточными образами, успокоенными, замкнутыми и значительными именно своей цельностью, возникают иные — драматичные, экспрессивные, когда формы рвутся. Уроки европейского кубизма и сюрреализма тут сказались явно, они нужны были, чтобы испытать мир тишины и покоя, которым до этого мастер наслаждался и которому казалось, что увиденное — его («нарисовал — отобрал у мира себе на память», — такова могла быть формула рисунков), только «его», и он уже вправе решать, дарить ли эти образы другим. Отметим, что дарил, и слава тонкого аналитика и виртуозного мастера карандаша за Хачатряном закрепилась быстро. Но, повторяем, час испытаний настал. Открытия увлекали.
В экспозиции зритель может понаблюдать, как из работы в работу усиливалось чувство проникновения в праматерию, биологически активную, духовно насыщенную. Не было сомнения, что избранный путь поведёт к новым решениям, к иному осмыслению жизни форм в пределах обрамлённой плоскости холста или бумаги. Обобщённые силуэты, в которых угадываются профили мифологических существ, накладывались друг на друга, словно отбрасывая тени. Становилось ясно, что им нужна иная жизнь, более пространственная, и потому Хачатрян переходит от рисунка и живописи к рельефу, к многомерности.
Скупой на цвет художник, не впадая в мрачность, стремится показать при известной ограниченности художественных средств (в ней — мудрость мастера) элементы мира в их природной первозданности, а бушующие мифологические существа впечатываются в него, и теперь лишь мелькают их руки, ноги, туловища. Какой-то организованный хаос, «страсти Природы в своей первозданности», в первоначальной неотделённости живого и сугубо материального. Хачатрян, прожив в ХХ веке, не увидел его запоминающихся примет цивилизации: всяких там авто, аэропланов, спутников, телефонов или компьютеров. В его исповедальном искусстве речь о другом, о том, что составляет саму природу человека, о телесном, о принципах жизни форм в пространствах. Он изучил тело человека, его повадки, штудируя позирующих натурщиц или драпируя свои модели в эффектные костюмы и украшая им голову венками. Он изучил позы, перемещения и характеры мифологических существ. Он решил узнать качества материи в пространстве. Он...
Желание всё перепроверить и систематизировать, рассмотреть с разных сторон приводит к тому, что многомерные объекты уже не только предполагают обход их, но и сами вращаются перед зрителем, демонстрируя всю свою сложность. Так, к трёхмерности реального пространства добавляется четвёртое измерение — время. Всё, как эхо, множится, и лишь основные оси и принципы симметрии и равновесия помогают сохранять структурность — структурность мира. Вот она, ещё одна формула Хачатряна.
Трудное, непростое искусство.
Важным представляется то, что в наше время сомнений, бесконечных вопросов, на которые нет ответа, время неясностей и недомолвок, художник стремится к последовательности и чёткости своей эстетической позиции. Она философская по своему характеру. И это ценно. И грех думать, что искусство — головное или придуманное; оно идёт от чувств, ими воспитано и ими напоено. Просто мастер решил познать мир в его масштабности и полноте Бытия. Он начал с изучения следов Вечности на творениях рук человеческих, на самом теле людей, а потом погрузился в бездонный океан пространственно-временных отношений и метаморфоз. Сохраняя, как и прежде, свою веру: увиденное — оставленное на память.
И личную, и всечеловеческую.
Такое искусство надо знать.
Валерий ТУРЧИН
Translated from Russian
An exhibition of works by Rudolf Khachatryan
In the halls of the Academy of Arts on Prechistenka an exhibition of Rudolf Khachatryan has opened — a master who makes one remember his images-formulas, whether they are portraits striking in their verism, executed with a sharply honed pencil, surrealized visions of metamorphoses of drop-shaped creatures, loving and suffering, or the latest works, which have no name, and it is hard to say whether they ever will, and which represent certain objects. In these last works, by which the artist himself is so captivated, a breakthrough is achieved to a "new," deeper reality — the reality of the hidden existence of matter, mysterious and spiritualized.
It so happens that certain masters of the twentieth century are drawn toward such "breakthroughs," stripping away, after artistic analysis, one layer of reality after another like so many shells, and drawing nearer to what is mysterious and unknowable, yet so alluring. It is enough to recall Vasily Kandinsky alone to understand what is meant. And their predecessor was the great Leonardo da Vinci. Kandinsky and Leonardo are examples for Khachatryan too — examples not for imitation but solely for inspiration. Thus centuries echo one another; thus begins the passage from the twentieth century into the next.
It is hard to say why it turned out so, but the artist, who is now sixty-five, began to draw from early childhood, mastering on his own the skills of a meticulous rendering of nature. This desire to be himself, imitating no one, stayed with him forever. In time, the study of the legacy of the great masters of the Renaissance, whether Leonardo or Dürer, made it possible to understand how rightly the path had been chosen: immersion in the element of reality, in the meticulous study of the surface of things and faces, in an understanding of the life of the folds of drapery, in the significance of a memorable detail, be it a scratch on the surface of a stone, the bend of a tree branch, a curl in a beauty's hair. The ability to see the world in the multiplicity of traces on surfaces under a merciless light that allows nothing to be concealed in half-darkness, where everything is put on display, is a particular gift. And yet in these works there is not a trace of any wingless naturalism; on the contrary, everything is imbued with a certain lyricism, and the very love of the detail — more precisely, of details, of the many particulars that add up to a whole — is evidence of a tender and heartfelt love for the object, for the human being in a specific setting.
Alongside these self-sufficient images, becalmed, self-enclosed, and significant precisely in their wholeness, others arise — dramatic, expressive, in which forms are torn apart. The lessons of European cubism and surrealism clearly made themselves felt here; they were needed in order to put to the test that world of silence and calm which the master had until then enjoyed and which seemed to him to be his own ("I drew it — I took it from the world to keep as a memento," such might be the formula of the drawings), "his" alone, so that he already had the right to decide whether to give these images to others. Let us note that he did give them, and a reputation as a subtle analyst and a virtuoso master of the pencil attached itself to Khachatryan quickly. But, we repeat, the hour of trials came. Discoveries drew him on.
In the display the viewer can observe how, from work to work, the sense of penetration into primal matter, biologically active and spiritually charged, grew stronger. There was no doubt that the chosen path would lead to new solutions, to a different understanding of the life of forms within the framed plane of canvas or paper. Generalized silhouettes, in which the profiles of mythological creatures can be made out, were laid one upon another, as though casting shadows. It was becoming clear that they needed a different life, a more spatial one, and so Khachatryan moves from drawing and painting to relief, to multidimensionality.
An artist sparing with color, without lapsing into gloom, he seeks to show — with a certain limitation of artistic means (therein lies the master's wisdom) — the elements of the world in their natural pristineness, while raging mythological creatures are imprinted into it, and now only their arms, legs, and torsos flash into view. A kind of organized chaos, "the passions of Nature in their pristine state," in the original inseparability of the living and the purely material. Having lived through the twentieth century, Khachatryan did not see its memorable marks of civilization: all those automobiles, aeroplanes, satellites, telephones, or computers. His confessional art is about something else, about what constitutes the very nature of the human being, about the bodily, about the principles of the life of forms in spaces. He studied the human body and its habits, working from posing models or draping his sitters in striking costumes and crowning their heads with wreaths. He studied the poses, movements, and characters of mythological creatures. He resolved to learn the qualities of matter in space. He...
The desire to verify and systematize everything, to examine it from all sides, leads to multidimensional objects that no longer merely invite one to walk around them but themselves rotate before the viewer, demonstrating all their complexity. Thus to the three-dimensionality of real space a fourth dimension is added — time. Everything multiplies like an echo, and only the principal axes and the principles of symmetry and balance help to preserve structure — the structure of the world. Here it is, another of Khachatryan's formulas.
A difficult, far from simple art.
What seems important is that in our time of doubts, of endless questions to which there is no answer, a time of vagueness and things left unsaid, the artist strives for consistency and clarity in his aesthetic position. It is philosophical in character. And that is valuable. And it would be a sin to think that this art is cerebral or contrived; it comes from feeling, it was raised on feeling and is saturated with it. The master simply resolved to know the world in its vastness and in the fullness of Being. He began with the study of the traces of Eternity on the works of human hands, on the very body of people, and then plunged into the bottomless ocean of space-time relations and metamorphoses. Keeping, as before, his own faith: what is seen is what is left as a memento.
Both a personal one and one belonging to all humankind.
Such art must be known.
Valery TURCHIN
Связана с выставкой
Related to exhibition
Կապված է ցուցահանդեսի հետ
(1)
Опубликованные работы
Published works
Տպագրված աշխատանքներ
(1)
