«...Космос внутри нас»
Смерть Рудольфа ХАЧАТРЯНА, без сомнения, огромная потеря для армянского искусства. Она больно отозвалась в сердцах всех его многочисленных поклонников, друзей и коллег, особенно в родном Ереване. Несмотря на то что он много лет прожил вне Армении, он никогда не уходил слишком далеко.
В Рудольфе поражало всё. И безмерный талант, и художническая строптивость, и радикальность мыслей и чувств. Но особенно то, что он всегда рвался в новые, неизведанные просторы творчества. Рудольф никогда не эксплуатировал свои же художественные открытия и достижения. Страсть к поиску новых средств и нового языка выражения обратила его искусство в кристалл со многими тщательно отшлифованными гранями. Именно поэтому его искусство одинаково дорого поклонникам и классики, и авангарда. Он во всём добивался и достиг совершенства, будь то тончайшей красоты карандашный рисунок или «многомерный объект». В любое произведение он вкладывал свою страсть и душу, всего себя... Оттого даже в самом, казалось, «спокойном» рисунке за каждым штрихом кипела духовная жизнь.
А себя не уберёг — истовость в искусстве дорогого стоит. Он использовал любую возможность вновь и вновь приехать в Ереван, где впервые познал себя и стал художником. Он мечтал о доме, где бы мог работать и показывать свои работы. Не случилось. Рудольф сгорел в собственном пламени. Его можно сравнить с кометой. Ярко блистая, она исчезает, но ещё долго, очень долго сверкает след, оставленный ею. Искусство Рудольфа Хачатряна, как и живая память о нём, тот самый искрящийся след, который останется навсегда.
Предлагаем читателям фрагменты из интервью Рудольфа Хачатряна. Вопросы опущены — мысли и слова художника самодостаточны и самоценны.
* ...Это случилось в Ереване, когда мне было пятнадцать лет. Я рисовал в скверике напротив Оперного театра в центре города, недалеко от нашего дома, где обычно собирались старики играть в нарды. Пожилой человек (на самом деле ему было пятьдесят лет, но так мне показалось по молодости), наблюдавший за мной какое-то время, спросил: «Где ты учишься рисовать?» — «Я нигде не учусь. Меня уже выгнали» — «Хорошо, что выгнали, — сказал он. — Видишь тот дом? Вечером принеси все свои рисунки». Я пришёл, он взглянул на них и воскликнул: «Дух Леонардо жив!» Я удивился, потому что не знал, кто такой Леонардо. Я думал, что надо учиться рисовать, как Репин, и считал его самым великим художником. Человек поднялся на антресоли, достал старый тяжёлый том, открыл страницу с рисунками драпировок и протянул мне. Я был потрясён сходством моих работ с ними. Он сказал: «Прочитай!» Книга называлась «Леонардо да Винчи». Это был Ерванд Кочар, художник-новатор, блестящий знаток французский культуры, создатель художественного принципа «живопись в пространстве». И самая трагическая личность на моём жизненном пути. Именно Кочар приучил меня относиться к себе как к большому художнику. Мне не исполнилось и двадцати, когда однажды он сказал: «Можешь спокойно умереть, всё равно останешься в истории армянского искусства».
Находясь рядом с Кочаром, я оказался в среде самых выдающихся людей Армении. Это была настоящая Академия и творчества, и жизни. Кочар познакомил меня с гением театра — Папазяном. Однажды Папазян даже сыграл для меня одну роль Отелло у себя в гримерной. Я смотрел в зеркало на то, как он играет, и делал быстрые наброски его портрета. Но это отдельная история.
Я очень хорошо чувствовал и понимал, кто эти люди, что каждый из них собой представляет, потому что ощущал их дух, разделял их взгляды и умел это ценить. Видимо, и мои суждения были правильными, и они меня любили. Сравню эти взаимоотношения с чтением Библии. Читая её, ты становишься мудрее.
Задолго до открытия многомерных объектов, в юности, я пережил период под названием «Открытые формы», под прямым влиянием Кочара. Именно Кочар дал мне возможность познакомиться с журналами, которые он привёз из Парижа. Я увидел запрещённое тогда в нашей стране искусство — современное, авангардное. Увиденное потрясло меня и убедило в правильности поиска открытых форм.
Моё искусство пронизано пространственным мышлением, но уже иным, чем у Кочара.
* Красота доступна каждому человеку на уровне его сознания. Один счастлив от красоты, которая ему неожиданно открылась по-новому, особенно. Другому вообще неведомо, о чём идёт речь. Например, человек возмущается: «для чего существует гиена? Надо, чтобы не было её! Она же падалью питается!» Развожу руками. Если внимательно присмотреться, то увидишь, что и она по-своему красива, как и всё, что существует в жизни, как и всё, что создал Бог. Но как это объяснить людям? Трудно.
* Много раз слышал: «Зачем эти руки... ноги... Для чего?» Как может другой пройти в один миг путь осознания красоты, которым я шёл долгие годы? Конечно, всё это не так страшно. Но если перейти к обобщению, то я бы сказал, что трагедия художника в этом.
«Послушайте, — думаю я, — это же очень хорошо, что вам нравятся мои рисунки на левкасе. Я согласен, они действительно этого заслуживают. Но я же не умер, я жив, я существую. И разве плохо, что, кроме всего того, что вам нравится, в моём творчестве появилось что-то новое, совсем другое? Может быть, мы с вами всё-таки поймём друг друга? Может быть, вы хотя бы проникнетесь доверием к художнику, которого любили? Ведь я оплатил эту „неудачу“, как вы это определяете, всей своей творческой жизнью. Почему вы уверены, что так уж правы?»
Известно, что мы с лёгкостью судим о классическом искусстве, о хорошо известных произведениях, но всё меняется, когда перед нами оказываются произведения, созданные в другом мировоззрении, новые в полном смысле этого слова. Нам хочется отторгнуть то, что не кажется нам привычным...
* Понимаем ли мы, что само понятие «картина» меняется? Двухмерный мир исчерпывает себя. Когда Эйнштейн сказал: «Прости меня, Ньютон, ты был прав...» — это стало открытием другой эры, рождением нового взгляда на время, движение и пространство. Плоскость бумаги, холста, ограниченная рамой и висящая на стене, устаревает. Сегодня «картина» — музейное понятие. Поэтому появляется новое — «живопись в пространстве». Многомерный объект взывает к новому уровню мышления. Он видо-из-ме-ня-ет-ся! И суть перехода к многомерному объекту именно в этом.
* Мы иногда говорим о космосе так, как будто он существует отдельно от нас. На самом деле мы — не вне космоса, а в нём. Это с одной стороны. А с другой — космос внутри нас. Значит, человек должен осознавать себя по большому счёту носителем космоса, носителем мира. Всё, что есть в мире, должно быть и в нас. Бог дал человеку духовные крылья, чтобы он мог летать космически, внутри себя. Это же прекрасно! Когда в своём воображении ты плывёшь душой в любом направлении и на любые расстояния, — тогда и чувствуешь, как велик мир, как безграничны небесные пространства в человеке. И это невероятно.
* Настоящий творец стремится к истине, к связи времён, к ассоциативному мышлению. Насколько он одухотворён, сколько культуры в себя вмещает, — этим он и значителен. Художника питают многовековые традиции изобразительного искусства. Нужно много знать. Нужно иметь корни. Художник, как и каждый человек, — это Адам, воплощающий в себе человечество. Нужно чувствовать себя Ван Гогом и Пикассо, русским, темнокожим, армянином и китайцем! И действительно разницы нет. Художник соединяет в себе весь мир.
* Есть такое слово «вдохновение». Я его не люблю, мне оно кажется манерным. Но единство мастерской и «вдохновения» — обязательно. Конечно, иногда, чтобы не сойти с ума, я рвусь отсюда. Мне нужно отдохнуть. Энергетическая насыщенность творчеством становится такой сильной. Вещи, многомерные объекты, картины так давят на меня, что я не выдерживаю, ухожу, брожу по улицам, сижу в кафе с разными людьми, об искусстве не вспоминаю, не говорю. Узнай они о том, что я художник, наверное, очень бы удивились. Но чаще мастерская даёт такой покой и счастье, какие нигде не найдёшь.
* Есть художники, которые всю жизнь делают, по существу, одно и то же. Если не считать меняющихся сюжетов их творений. Сегодня нарисовал кувшин, завтра натюрморт или пейзаж за окном. Для них нет разницы, в чём себя выражать. Но художник не должен повторяться. В Лондоне я испытал глубокий творческий кризис. Я больше не мог делать то, что делал вчера. Казалось, впереди ничего нет, всё кончено. И я не мог даже и предположить, что всего лишь завершается очередной период моего творчества, и это возможная предпосылка к новым открытиям. Но когда душевное напряжение достигло предела и я был в отчаянии, вдруг будто само собой начало открываться новое. Таким образом Лондонский период выразил себя рождением «Метаморфоз». Спустя какое-то время, уже в Москве, я пришёл к многомерным объектам.
* Многомерным объектам предшествовало не меньше тринадцати законченных периодов, которые для меня были открытиями. Ещё в начале шестидесятых я пережил несколько творческих этапов, в результате которых от увлечения кубизмом и сюрреализмом пришёл к идее открытых форм. Можно сказать, что каждые десять лет во мне рождается новый художник и начинается новый период открытий. Любому из них можно было бы посвятить жизнь. И быть при этом ни на кого не похожим. Я художник неплохой, хотя, возможно, это звучит и нескромно. Но я не остановился ни на втором, ни на третьем, ни на четвёртом открытиях. Никогда не эксплуатирую то, что нашёл. Всегда хочу идти дальше.
* Изобразительное искусство есть изобразительное искусство. Оно — не литература и обращено к нашему сознанию и подсознанию без помощи слов. Поэтому его послания должны начинаться и заканчиваться по его собственным, самодостаточным для него законам. Чтобы, и это очень важно, мысль художника выражала себя движением, формой, ритмом, светом, тенью, цветом, паузой, красотой, размером, пластикой, гармонией... А иногда, если нужно, и дисгармонией... Но только не словами. В изобразительном искусстве бытует литература, и это большая беда.
* Художники во время творческого процесса видят очень глубоко. Люди смотрят, а художники видят и изображают для того, чтобы и другие смотрели, смотрели, смотрели и вдруг тоже смогли бы увидеть.
Когда начинаю работать, я, пытаясь проникнуть в суть задуманного, концентрируюсь до такой степени, что вижу микроэлементы. Творчество художника — это энергетическая страсть, энергетическая концентрация.
Вот это и есть творчество. Руки, глаза, голова, сердце, чувства, любовь — всё должно быть равно друг другу. Обычные люди так не видят. Но и мы, художники, в повседневной жизни, безусловно, видим несколько иначе, чем когда находимся в работе.
* Недавно один искусствовед написала о моих последних работах — «Красивое уродство». Да... Красивое уродство. А знаешь, ведь многие наши великие предшественники приходили к новому и странному для их времени и для себя пониманию красоты.
* Критерии, каноны и понятия прекрасного менялись. Что-то бередило беспокойные души художников и заставляло другими глазами видеть и другими средствами выражать новую, преображённую красоту. Не менялась сокровенная красота творчества.
* Да, всё переменчиво в природе — движутся воды по всей земле, над полями, горами, пустынями проносятся ветры, осыпаются и вновь вздымаются пески, меняются береговые линии морей и океанов, реки, изменяя своё направление, пробиваются новые русла. Через миллионы лет — конечно, я называю условное время — земной шар, если он останется, будет представлять совсем другая карта, абсолютно другая. И совершенно другое искусство.
Подготовил Карэн МИКАЭЛЯН
