Люди и судьбы
Как молоды мы были
20 июля Минасу Аветисяну исполнилось бы 85 лет
О Минасе Аветисяне и не только о нём рассказал в день рождения Мастера народный художник РА Роберт ЭЛИБЕКЯН.
— Роберт Вагаршакович, признаюсь, идея взять у вас интервью о Минасе принадлежит вашему другу и моему мужу художнику Арко (Аркадию Багдасаряну). О Минасе Аветисяне уже столько всего написано...
— ...в том числе и небылиц...
— ...вот-вот, казалось бы, не осталось ничего неизвестного. Но Арко настоял, чтобы мы с вами непременно встретились, потому что вы знаете такого Минаса Аветисяна, какого никто не знает. Итак, мой первый и очень тривиальный вопрос: как и когда вы с ним познакомились?
— Я должен рассказать предысторию нашего знакомства, которая касается моего переезда из Тбилиси в Ереван. Шёл 1960-й год. Один из близких моих друзей, Рудольф Хачатрян, с которым мы снимали на Демирчяна комнаты по соседству, сразу взял мои работы и сказал: «Идём к маэстро Кочару». Мастерская Кочара находилась там, где сейчас его музей. Рудольф развернул мои работы, показал. Кочар спросил, как меня зовут. «Роберт Элибекян», — сказал я. «Акоп Элибекян кем тебе приходится?» — «Брат деда». — «Я был его учеником в Нерсисяновской семинарии».
Так я сразу стал вхож в его мастерскую и в круг великих художников того времени.
По соседству с мастерской Кочара находилась мастерская художника Ашота Мамаджаняна, тестя Минаса, и поначалу Минас там и работал. Видимо, там или же у Кочара мы и познакомились. Теперь это не важно. Второго такого художника, как Кочар, я не встречал. Первые уроки демократии я получил у него. Двери его мастерской были распахнуты настежь. Напротив него жили два генерала. Он одинаково свободно общался и с генералами, и с дворником.
— Шестидесятые — это ведь абсолютно новое время, новая атмосфера для Страны Советов. Наверное, только в такой атмосфере и мог родиться художник Минас, ваше поколение художников, писателей, музыкантов. Хрущёвская оттепель многое дала армянскому искусству.
— Мы жили в другом измерении, когда даже недостатки существующего строя, необустроенность, безденежье превращались в достоинства. Именно тогда из Ленинграда, где он уже снискал известность, приехал Минас. Есть художники, которых присутствие посторонних сковывает. Минас мог работать в мастерской, где находилось подчас по пять-шесть человек. Подобного в армянском искусстве до него не существовало. Он любил, когда за его работой наблюдали, не смущался, что интересно — даже прислушивался к замечаниям.
Это было время, когда в живопись пришла новая волна армянских художников, но, говоря о них, о Минасе, нельзя забывать, что сделал Сарьян в 1910–20-е годы. В искусстве не бывает ничего случайного. Для искусства время — это одно мгновение. Начиная от наскальных рисунков, миниатюр в древних рукописях, проблемы на протяжении веков не менялись: как изобразить полупрофиль, полуфас? Потом те же проблемы решал Пикассо. Проблемы живописи всегда одни и те же, меняются только формы.
Так получилось, что 60–70-е годы стали золотым веком армянского искусства. Нонконформизм того времени оказался не случаен: одни делали халтуру и жили хорошо, другие хорошо рисовали, но их работы не принимали. На одну из выставок не пропустили работы Кочара, Минаса и мою. Мастерская Минаса находилась близко, и поскольку у нас не имелось денег, мы пешком донесли его работу туда.
Ереван тех лет был загадочным городом. Здесь гастролировал Кливлендский симфонический оркестр, пел Жак Брель, мы находились далеко от Кремля, и потом наши власти оказались очень лояльны, практически не мешали новому искусству.
— Более того, даже «проникновению» тлетворного западного искусства не препятствовали. Каким потрясением стала выставка современного американского искусства в Доме художника! Абстракция, примитивизм! Мы никогда прежде ничего, кроме соцреализма, не видели. Очереди стояли как в Мавзолей.
— Ты помнишь?!
— Ещё бы!
— Да, время действительно менялось, и не только в изобразительном искусстве. Чуть позже открылся прогрессивный молодёжный журнал «Гарун», который возглавил Вардгес Петросян. Там печаталась абсолютно новая, непривычная поэзия, статьи о такой же новой, непривычной живописи. Вот видишь эту фотографию, на ней мы с Минасом в «Гаруне», который только-только открылся.
В 1972-м году благодаря стараниям тогдашнего председателя горсовета Григория Асратяна и энтузиазму Генриха Игитяна открылся единственный в СССР Музей современного искусства, обнаруживший новое видение мира. Воздух свободы хлынул в армянское культурное пространство во всех его проявлениях.
— Можно сказать, вы сблизились с Минасом на почве нового искусства. Как ваша дружба переросла в сотрудничество?
— У Минаса уже имелся опыт сценографа: он ставил «Болеро» Равеля, «Три пальмы» Спендиарова. Когда Эдгар Оганесян предложил ему оформить балет «Антуни», Минас доверил мне сделать костюмы. Так началась наша совместная работа.
Эдгар Оганесян, помимо того, что являлся автором балета, ещё и занимал должность директора Оперного театра. Он постоянно наблюдал за нашей работой, поднимался на третий этаж, где в фойе Минас расписывал декорации, потому что они не умещались в мастерских театра, смотрел, как создаются эти декорации. Я делал костюмы с аппликациями. Эдгар дотрагивался до них, говорил: «Роберт, можно моя рука тоже прикоснётся к этому колдовству?»
— Что подсказало идею костюмов и декораций?
— В первую очередь, музыка. А костюмы шли уже от сценографии. Это было такое соперничество, которое следовало достойно выдержать. После премьеры балетмейстер Максим Мартиросян попросил выступить на обсуждении Арама Ильича Хачатуряна, и тот дал высокую оценку и балету, и сценографии, и костюмам.
— Роберт Вагаршакович, неужели в процессе работы у вас не возникало никаких разногласий?
— Возникали, но не разногласия, а согласования.
— Разница в возрасте не смущала, не подавляла?
— Даже не сковывала, потому что мы все были из одного теста.
— Ваше сотрудничество имело продолжение.
— В 1971 году мы с Минасом участвовали в создании фильма «Хатабала», который снимал режиссёр Юрий Ерзнкян. Это был самый интеллектуальный человек на нашем пространстве, он прекрасно разбирался в искусстве, литературе. «Хатабала» стал его первым цветным художественным фильмом. Мы поднимались к нему на четвёртый этаж и часами делали раскадровку. Минас обожал пастель, и мы делали по тридцать, сорок, иногда по шестьдесят раскадровок, эпизод за эпизодом, а Лида, жена Юры, поила нас чаем. Тогда существовали категории фильмов — первая, вторая, третья. За первую категорию платили самый большой гонорар. До нас дошли слухи, что в Госкино наши с Минасом раскадровки висят в шикарных рамах чуть ли не в каждом кабинете. Юра пошёл на маленькую хитрость: дарил их чиновникам из Госкино, чтобы фильму дали первую категорию. Ко времени съёмок в Ереване мы уже стали настоящими акулами кино. Стены квартиры купца Замбахова в павильоне студии вручную расписывали под обои. Пастелью и гуашью.
— Но это же адская работа!
— Вот и все вокруг говорили, что мы спятили, Минас — уже знаменитость, и я, начинающий художник. С Ерзнкяном очень легко работалось, мы не только делали костюмы, декорации, но и участвовали в создании кадров, было много импровизации.
Но давай я лучше расскажу не про съёмки, а про одну историю, которая приключилась с нами в Тбилиси. Мы вместе со съёмочной группой и актёрами жили в гостинице. Так получилось, что мы застряли в Тбилиси из-за эпидемии холеры в Ереване. Замдиректора группы раз в неделю платил нам суточные, но вот прошла неделя, вторая, а суточных нет и нет. Деньги наши кончились, гостиницу оплачивать нечем, на питание тоже денег нет, а директор всё успокаивает: «Будут деньги, будут». Оказывается, замдиректора забрал с собой все деньги и сделал ручкой съёмочной группе. Ну, потом выкрутились — из Еревана прислали наши суточные.
— Как дальше развивалось ваше сотрудничество с Минасом?
— В 1973 году в Новосибирском театре оперы и балета главный режиссёр театра Ваагн Багратуни, кстати, очень талантливый человек, поставил оперу Спендиарова «Алмаст». Сценография Минаса, костюмы мои. Летели из Еревана в Москву, из Москвы в Свердловск, из Свердловска в Новосибирск. Я никогда не видел, чтобы Минас когда-либо куда-либо торопился. Перед вылетом я зашёл к нему домой. Жена его, Гаяне, принесла нам чай. Я смотрю на часы, нервничаю, а он: «Гаяне, принеси ещё чаю». Я не выдержал: «Какой чай, опаздываем!» До посадки полчаса осталось, а Минас так спокойно говорит: «Всё равно, без нас никуда не улетят». Пришли на посадку и слышим: «Вылет задерживается». Минас — мне: «Я же говорил, слушай старшего». То же самое происходило в Москве, в Свердловске. Предчувствие его срабатывало, что ли?
— Не предчувствие, а советская безалаберность.
— Кто его знает. Он был такой медлительный.
— А в работе?
— В работе тоже не торопился. Это его спокойствие удивительное. Мы как-то гостили у его родителей в Джаджуре. И они тоже оказались такими же спокойными, никуда не спешили, не суетились. Кстати, вот вспомнил, Минас очень любил всякие травки натуральные. Насчёт еды был очень непритязательный, очень медленно и мало ел. По-моему, ему важнее было человеческое общение. Многим казалось, что он высокомерный, а у него просто осанка была величавая. Он высоко держал голову, всегда хорошо одевался, выглядел очень вальяжно. Это уже влияние Ленинграда. При всём том была в его облике какая-то трагичность, как и в его картинах. Возможно, он предчувствовал свою гибель. Он мало спал, и часто повторял: «Жизнь человека так коротка, разве можно большую часть ее проспать».
Когда из Тбилиси пришла весть о кончине Александра Бажбеук-Меликяна, мы, человек десять художников, поехали на похороны в Тбилиси. Кто-то поселился в гостинице, а большая часть отправилась ночевать в дом моих родителей. У нас там был просторный дом. Моя мама, Флора Ервандовна, постелила нам на балконе, на полу. Уставшие после дороги, мы легли спать. У Минаса болела голова, он страдал мигренями. Несмотря на головную боль, он всю ночь не сомкнул глаз, рассказывал какие-то интересные истории, говорил об искусстве. И кто-то из ребят не выдержал, возмутился: «Мы знаем, что ты мало спишь, дай хоть нам выспаться». Минас не отозвался своей знаменитой фразой, но она витала в воздухе.
— Арко считает, что после поездки во Францию у Минаса начался новый этап в живописи.
— Хорошо, что ты напомнила про Францию. Конечно, как и все творцы, он не мог довольствоваться тем, что сделал. Разговоров на эту тему мы не вели, но по работам ощущалось новое веяние. Человек ведь никогда не знает, что в нём заложено, до конца жизни раскрывается. В последние годы его работы стали более динамичными, более тревожными.
— А как он оказался в Париже?
— По линии АОКСа, поехал с группой деятелей культуры на несколько дней. Но Минас не был бы Минасом, если б с ним ничего не приключилось. В один из дней он не пришёл к завтраку. Группа его ждёт, а его нет и нет. И к обеду не пришёл, и к ужину. Руководительница группы, соответствующий товарищ из органов с ума сходят, что с ним могло случиться. И вдруг кто-то из группы припоминает, что он очень хотел увидеть Дом-музей Сезанна в Эксе. Наше поколение ведь выросло на Сезанне, обожало его. Тут же снарядили машину, отправились в Экс. Уже девять часов вечера, музей закрыт, а Минас бродит по Эксу. Там его и нашли и благополучно доставили в Париж.
Руководительница группы лежит в постели, вся в примочках, голова обмотана платком. Ей докладывают, что Минас нашёлся. Тут же она от радости расцветает, зовёт его, сажает рядом, берёт за руку, не веря глазам своим, спрашивает:
— Ты ли это?
— Да, я, а кто ещё? И что такого, ну, поехал в Экс...
— Секс? — глаза руководительницы полезли на лоб.
— Говорю же, в Экс, а вы тут так накаркали, что музей оказался закрыт.
— После гибели Минаса его сценография, помимо Армении, использовалась в других театрах?
— В 1983 году в Болгарии, в городе Русе балет Хачатуряна «Гаяне» шёл в его сценографии, с моими костюмами. В том же году, в той же редакции этот балет поставили в Польше, в Гданьске. В этих двух последних проектах я повторил сценографию по его эскизам.
— Вокруг художников всегда много женщин. Не обязательно красивых, но обязательно претендующих на романы. И всегда много слухов об их романах, скандалах, изменах. Смешно, но вот вспомнила, как жена Кочара, Маник, знавшая моего отца в молодости по Ленинакану, однажды отдыхала с мужем в каком-то санатории. Папа тоже там отдыхал. Она всё приставала к нему, помнит ли, как был влюблён в неё. А папа у меня ещё тот эстет, удивлялся, как мог в неё влюбиться ценитель прекрасного Кочар, если даже в молодости она, мягко говоря, не отличалась красотой. Про Минаса вроде бы никаких слухов никогда не ходило. Он действительно был примерным семьянином или очень умело скрывал свою личную жизнь от посторонних глаз?
— Вот этого я не знаю. Но когда мы приехали из Новосибирска в Москву, он предложил сдать билеты на Ереван и на пару дней съездить в Питер, где он учился. Мы так и сделали. Ходили по музеям, по городу. Я предложил остаться ещё на пару дней, но Минас отказался: «Ну что ты, дети маленькие, столько времени Гаяне с ними одна!»
У меня тоже дети были маленькие, но я почему-то думал, что Мари и без меня вполне справится. Вот такой был Минас.
Роза ЕГИАЗАРЯН
Подпись к фотографии (с. 16): Минас Аветисян и Роберт Элибекян в редакции журнала «Гарун», 1967 г.
