Кликните по изображению, чтобы увеличить
Click image to enlarge
Սեղմեք պատկերին՝ մեծացնելու համար
Портрет одного пейзажа
Portrait of a Landscape
Portrait of a Landscape
Текст публикации
Text of the publication
Հրապարակման տեքստը
Оригинал
Рудольфу Хачатряну не исполнилось и двадцати, когда великий Ерванд Кочар сказал ему: «Даже если ты умрешь сейчас, все равно останешься в истории армянского искусства». Хачатрян прожил 70 лет и стал одним из выдающихся армянских живописцев ХХ века. Впрочем, в творческом плане он не раз перерождался, открывая новые грани своего таланта и пробуя новые пути самовыражения, не замечая при этом никаких рамок и границ.
Трудный ребенок
Детство Рудольфа Хачатряна пришлось на военные и послевоенные годы. Семья жила в полуподвальной квартире, куда едва проникал свет: приходилось зашторивать окна, чтобы прохожие не заглядывали. Там он и начал рисовать. Да так, что для родителей Рудольфа, не имеющих к искусству ни малейшего отношения, стало очевидно: нужно отдать его в художественную школу. Приняли его туда без малейших сомнений — талант юноши был неоспорим. Правда, выгнали тоже недолго думая, всего через три месяца — Рудольф не терпел никаких рамок, а здесь его заставляли заниматься рисованием по общепринятой программе. А вот родители после исключения его из школы решили, что он — трудный ребенок без каких-либо способностей и будущего. Выход они видели один — отдать в ученики к дяде Николу, портному и закройщику. Согласиться с этим Рудольф не мог, даже когда отец заявил, что теперь непокорный сын сам должен зарабатывать себе на хлеб. Он предпочел наняться рабочим и таскать туфовые блоки. А после работы рисовал, засыпая всего на четыре-пять часов, чтобы рано утром вновь пойти на стройку.
Большой человек
Архитектор Левон Игитян познакомился с Рудольфом, когда они были еще детьми. Был обычный жаркий летний ереванский день. Левон с друзьями играл в бассейне рядом с кафе «Поплавок». «Вдруг все ребята замолчали и уставились в сторону, откуда к нам направлялся худой парень в довольно нелепых синих сатиновых трусах до колен, — вспоминает Игитян. — Все разом захохотали. А он ни на кого не обратил внимания, спокойно подошел ко мне и сказал: «Я большой человек, что вы тут гогочете!». Потом выяснилось, что он говорит не о возрасте, а о том, что будет великим. И снова раздался хохот. Мы с Рудиком с того дня начали дружить, а впоследствии он действительно стал великим».
Дух Леонардо жив
Одно из важнейших событий в жизни Хачатряна случилось, когда ему было 15. Как-то днем он стоял в сквере у ереванской оперы и рисовал прохожих. Он не любил, когда наблюдали за тем, как он работает. Вот и мужчине, остановившемуся рядом, не обрадовался. Но прежде, чем Рудольф успел что-то сказать, тот произнес: «Мой мальчик, сегодня же вечером принеси мне свои работы. Моя мастерская вон за тем садиком». И ушел. Вечером Рудольф пошел по указанному адресу. Хозяин дома — художник Ерванд Кочар, — перебрав работы, воскликнул: «Дух Леонардо жив!» Рудольф удивился, ведь о великом итальянце он тогда ничего не знал. Он обожал Репина и думал, что рисует, как тот. Но Кочар был другого мнения. Он достал из шкафа большой альбом Леонардо, открыл страницу с драпировками и показал юноше. «Я сам обалдел от сходства!» — вспоминал позже Хачатрян. С тех пор живой классик армянской живописи и подросток-недоучка стали друзьями. Кочар считал большой удачей то, что Рудольфа выгнали из училища: «По-моему, им больше нечему тебя учить». И сам стал наставником Хачатряна. К восемнадцати годам Рудольф начал представлять свои работы на республиканских выставках.
«Для меня настоящий художник тот, кто соединяет в себе весь мир, — говорил Хачатрян. — Я воспринимаю свои работы как труд всего человечества, так же как и русскую иконопись или японскую живопись воспринимаю как свою. Поэтому я чувствую себя армянином и китайцем, русским, чернокожим, Ван Гогом и Пикассо. Я Адам, воплощающий в себе все человечество».
Место действия любви
Даже в самые ранние годы Хачатрян не рисовал по-детски, у него не было ни ярких красок, ни сказочных сюжетов. Он сразу взялся за дело серьезно. «Мышление у меня было не литературное, не иллюстративное, а портретное, — вспоминал он позже. — Я не просто рисовал пейзаж, а создавал портрет этого пейзажа». И, конечно, вовсе не случайно Хачатрян оставил множество автопортретов, через собственное отражение в зеркале открывая для себя секреты портретного искусства. При этом своих героев (в том числе и себя самого) художник часто изображал одетыми в старинные костюмы, в великолепные одежды, которые придают образам художественность и вызывают у зрителя разнообразные исторические или литературные ассоциации. Говорят, кстати, что сам Хачатрян, в отличие от неряшливых богемных художников его поколения, всегда держался как классический художник-аристократ. Вплоть до того, что не надевал зимних ботинок, если те не соответствовали этому образу… Трижды Рудольфу позировал его давний друг, поэт Размик Давоян . Быть моделью Хачатряна было нелегко: «Иногда приходилось позировать не двигаясь до десяти часов кряду! — с улыбкой вспоминает Давоян. — Особенно когда Рудольф работал карандашом и обязательно тщательно прорисовывал все мельчайшие детали. Потому что был перфекционистом». Впрочем, не всегда моделям приходилось так трудно. Однажды в московской мастерской Хачатряна Левон Игитян стал свидетелем того, как к нему пришла некая иностранная семейная пара (художнику специально позвонили из МХАТа и очень попросили их принять): муж хотел заказать портрет жены. Хачатрян посмотрел на нее, усадил на стул поближе к окну, чтобы было достаточно светло, и шепнул Игитяну по-армянски: «20—25 минут займет, не больше». После получаса работы он сказал заказчикам, чтобы приходили вечером за картиной. «Я подошел, посмотрел на то, что он успел за это время сделать, и не поверил глазам, — вспоминает архитектор. — Он не нарисовал, а так, слегка наметил рот и глаза. И все!» В ответ на удивление друга Рудольф спокойно объяснил: «Этого хватит, ведь я ее хорошо разглядел». Само собой, вечером заказчики были в полном восторге.
Очень образно о работах Хачатряна сказал в свое время писатель Фазиль Искандер : «Почему он в своих натюрмортах так тщательно выписывает каждую вещь: гранат — так гранат со всеми шероховатостями своей поверхности, кувшин — так кувшин со всеми вмятинами, тряпочка тоже красуется каждой ворсинкой своей бахромы, и веник выражает готовность приступить к своим обязанностям. В картине нет центра, нет периферии. Или все центр и все периферия? Да! Он так считает. Он считает, что художество — это любовь. Все, на что упал любящий взгляд художника, превращается в драгоценность. Тщательно прорисованная ворсинка тряпочки превращается в место действия любви и поэтому приобретает важность».
Поэт линии
В 1961-м, когда Хачатряну было всего 24 года, Государственная картинная галерея Армении приобрела у него серию портретов деятелей культуры Армении. Через год его работы стали активно скупать коллекционеры: Хачатрян стал одним из самых перспективных молодых художников во всей стране. Стало очевидно, что из «подражателя» Леонардо он вырос в самостоятельного художника с собственным почерком, главной особенностью которого была работа с линиями. Его называли поэтом линии. Историк искусства Савва Ямщиков писал: «Простая четкая линия в рисунках Хачатряна превращается в универсальное средство, с помощью которого он способен выразить богатство окружающего мира, тончайшие оттенки человеческих чувств».
Нечто чудесное
Мастерство Рудольфа достигло зрелости и совершенства, обрело широкое признание в 1970-е, после того как в 1971 году он переехал в Москву, навсегда связав свою жизнь с художницей и своей новой музой Натальей Шнайдер . В конце 1970-х он начинает использовать большие графические листы, помимо карандаша, среди его материалов и инструментов появляются светло-коричневые жидкие чернила, красноватый меловой карандаш, перо и кисть. Основой для картин служит не только бумага, но и белый или цветной картон. В 1980 году Хачатрян идет еще дальше — начинается один из самых интересных периодов его творчества — «рисунок на левкасе». Подобно обожаемым им иконописцам, перед тем как рисовать, он наносил на доску этот грунт. Эффект был поразительный. Поэт Арсений Тарковский , после встречи с Рудольфом в его московской мастерской писал: «Белоснежный левкас светится изнутри, свет мерцает, переливается между штрихами, играет чудесную роль — как бы уводит зрителя в пещеру, где Аладдин из «Тысячи и одной ночи» обрел многоцветные богатства. Каждый, кто видел работы Рудольфа Хачатряна, остро ощущал этот великолепный эффект… И все-таки не до конца понимаешь, какими же еще средствами этот эффект достигается. Здесь таится нечто чудесное».
Свой Ереван
Хачатрян был очень «ереванским» человеком. Но по сути свой Ереван он создавал сам, где бы ни находился, будь то огромная Москва или вообще чуждый Лондон. Когда старые друзья периодически задавали ему риторический вопрос «почему уехал из Еревана?», он отвечал, что его город живет у него внутри, поэтому ему и удается так рисовать: не будет Еревана, не будет и картин. А что такое «свой Ереван», если не круг друзей? С этим у художника никогда не было проблем. Однажды Хачатрян помог нескольким ереванским друзьям попасть в Москве на какой-то важный спектакль, когда уже невозможно было достать билеты. Друзья ждали у входа, когда он приехал и спокойно провел их внутрь. Казалось, абсолютно все в театре были его близкими друзьями — от контролера до артистов… Среди безбилетников был и Левон Игитян. После спектакля Хачатрян захотел пригласить его куда-нибудь посидеть, поболтать. Но было поздно, друг, у которого остановился Игитян, жил далеко. Тогда Рудольф решил помочь с машиной и принялся кого-то звать: «Женя, Женя!» Остановилась машина, из нее вышел народный артист СССР Евгений Евстигнеев, который был только рад услужить «дорогому Рудику»…
Хачатрян был не только выдающимся художником, но и великолепным другом и семьянином. Переехав в Москву и начав новую жизнь, он, тем не менее, сохранил прекрасные отношения с первой женой Джеммой и двумя дочерьми, до того, что Джемма и Наталья Шнайдер стали хорошими подругами. Он появлялся в самый нужный момент, не ждал, чтобы к нему обращались за помощью. Поддерживал он, конечно, только тех, кого любил, правда, их было очень много. Еще его помнят как очень смелого человека, который не боялся ничего. Мог, например, ввязаться в драку с титулованным художником мощного телосложения, только чтобы заступиться за друга, которого оскорбили за его спиной. Удар, говорят, у него был сильный, как у профессионального боксера.
Подарок за подарок
Как-то в начале 1970-х, когда в Ереване был дефицит с художественными принадлежностями и карандашами в частности, в руки Левону Игитяну попалась целая коробка с превосходными немецкими карандашами, которых тогда даже у Кочара не было, не то что у молодых художников. «Я сразу же подумал, что надо их отдать Рудольфу, — вспоминает архитектор, — и побежал в наш «университет» — кафе у Союза художников. Рудика не было, сел с Минасом Аветисяном и Левоном Нерсесяном подождать, пока он придет. Когда я им показал коробку с «сокровищами», они в один голос воскликнули: «Не давай никому, кроме Рудольфа!» Вскоре пришел и Хачатрян. Увидев драгоценный подарок, он сначала покраснел, а потом достал откуда-то бумажку и стал делать наброски, после чего убежал в мастерскую рисовать. Через много лет он подарил Игитяну великолепный комплект чертежных приборов, не менее дефицитных, чем тогда карандаши. Причем искал долго: нашел знакомых в Московском архитектурном институте, там ему подсказали, как выйти на спекулянта, у которого есть нужные инструменты. Он просто не мог остаться в долгу и даже столько лет спустя не ответить подарком на подарок…
В движении
Однажды двухмерной, «обычной» живописи ему стало недостаточно. В 1990-х Хачатрян решил развить принцип «пространственной живописи» своего учителя Ерванда Кочара, который еще в 1930-х первым в мире придал живописи многомерность. Хачатрян стал выполнять пространственные композиции — «многомерные объекты», состоящие из соединенных под прямым углом фанерных листов или медных пластин, движущиеся и вращающиеся вокруг различных осей. Сам Кочар когда-то давно предсказывал, что однажды Рудольф придет к пространственной живописи, но по-своему, не копируя учителя. «И расскажешь тогда миру о том, что я был первым», — добавил тогда мастер. «Это космическое искусство, поэтому оно безгранично, как космос», — говорил об этих объектах Хачатрян. Многомерны они не только потому, что в них объединились скульптура, живопись и рисунок: «В отличие от висящей на стене неподвижной и всегда одинаковой картины, эти фигуры находятся в движении. И каждое изменение положения меняет само произведение». Хачатрян был уверен, что двухмерная живопись умерла и именно за этой формой искусства — будущее. Этому он посвятил все оставшиеся годы. Он ушел из жизни в 2007 году в возрасте 70 лет…
Родился как человек
Хачатрян рассказывал, что стал другим, когда однажды в детстве увидел Бога. Иначе он никак не мог назвать тот свет, что засиял ему как-то ночью. Это было похоже на сон наяву — нечто светлое, прекрасное, доброе. Но это было так неожиданно, что пришлось спрятаться с головой под одеяло. Видение повторилось трижды. Рудольф, по его словам, закричал, как рождающееся дитя. Уснуть он смог только после того, как его успокоила мать. Годы спустя он скажет: «Мы кричим, когда рождаемся первый раз из лона матери. Во второй раз я кричал, потому что родился как человек».
В единственном стихотворении, написанном Хачатряном, всего в нескольких строчках отразилась вся глубина его отношения к Богу и к искусству:
Когда я был маленький,
Бог пришел ко мне
своим образом и своим светом.
И Он из своего света дал мне,
чтобы мне из этого света
дать свое искусство и тоже уйти».
Текст Артавазд Егиазарян | Фото из книги «Рудольф Хачатрян. Рисунок», Москва, «Изобразительное искусство», 1986 г.
Рудольф Хачатрян. Персональные выставки
1976 — Музей западного искусства, Одесса / 1978 — Союз художников СССР, Москва / 1979 — Союз художников, Ленинград / 1980 — Союз художников, Ереван / 1983 — Музей современного искусства, Ереван / 1984 — Государственный музей искусств народов Востока, Москва / 1985 — Heritage Gallery, Лос-Анджелес, Детройт, США / 1988 — Дом художника, Ереван / 1990 — Резиденция архиепископа Кентерберийского, Лондон / 1993 — Центральный Дом художника, Москва / 1997 — Национальная галерея Армении, Ереван. Государственная Третьяковская галерея, Москва / 2002 — Российская Академия художеств, Москва / 2004 — Галерея «Новый Эрмитаж», Москва. Московский музей современного искусства
Translated from Russian
Rudolf Khachatryan was not yet twenty when the great Yervand Kochar told him: "Even if you die right now, you will still remain in the history of Armenian art." Khachatryan lived for 70 years and became one of the outstanding Armenian painters of the twentieth century. In his art, though, he was reborn more than once, opening up new facets of his talent and trying new ways of expressing himself, taking no notice of any frames or boundaries.
A Difficult Child
Rudolf Khachatryan's childhood fell in the war and postwar years. The family lived in a semi-basement flat that daylight barely reached: the windows had to be curtained so that passers-by would not look in. It was there that he began to draw. And he drew so well that it became obvious to Rudolf's parents, who had not the slightest connection with art, that he should be sent to an art school. He was taken in without a moment's hesitation — the boy's talent was beyond dispute. True, he was expelled just as quickly, after only three months: Rudolf could not bear any constraints, and here he was made to draw according to the standard curriculum. His parents, after the expulsion, decided he was a difficult child with no abilities and no future. They saw only one way out — to apprentice him to his uncle Nikol, a tailor and cutter. Rudolf could not agree to that, even when his father announced that the disobedient son would now have to earn his own bread. He chose instead to hire himself out as a labourer, hauling blocks of tufa. And after work he drew, sleeping only four or five hours so as to go back to the building site early in the morning.
A Big Man
The architect Levon Igityan met Rudolf when they were still children. It was an ordinary hot Yerevan summer day. Levon and his friends were playing in the pool beside the Poplavok café. "Suddenly all the boys fell silent and stared off to the side, where a thin fellow was walking towards us in rather ridiculous blue satin shorts down to his knees," Igityan recalls. "Everyone burst out laughing at once. And he paid no attention to anyone, walked calmly up to me and said: 'I am a big man, what are you all cackling about!' It turned out later that he was not talking about his age, but about the fact that he would be great. And the laughter broke out again. Rudik and I became friends from that day on, and in the end he really did become great."
The Spirit of Leonardo Is Alive
One of the most important events in Khachatryan's life happened when he was 15. One afternoon he was standing in the square by the Yerevan opera house drawing passers-by. He disliked being watched while he worked. So he was not pleased with the man who stopped beside him. But before Rudolf could say anything, the man said: "My boy, bring me your work this very evening. My studio is just beyond that little garden." And he left. That evening Rudolf went to the address. The master of the house — the artist Yervand Kochar — looked through the drawings and exclaimed: "The spirit of Leonardo is alive!" Rudolf was astonished: he knew nothing at the time about the great Italian. He adored Repin and thought he drew the way Repin did. But Kochar thought otherwise. He took a large album of Leonardo out of a cupboard, opened it at a page of drapery studies and showed it to the boy. "I was stunned myself by the resemblance!" Khachatryan recalled later. From that time on the living classic of Armenian painting and the half-schooled adolescent became friends. Kochar considered it a great piece of luck that Rudolf had been thrown out of the school: "In my view they have nothing left to teach you." And he became Khachatryan's mentor himself. By the age of eighteen Rudolf was showing his work at republic-wide exhibitions.
"For me a real artist is one who unites the whole world in himself," Khachatryan said. "I see my own work as the labour of all humanity, just as I see Russian icon painting or Japanese painting as my own. And so I feel myself to be an Armenian and a Chinese, a Russian, a black man, Van Gogh and Picasso. I am Adam, embodying all of humanity in myself."
The Setting of Love
Even in his earliest years Khachatryan did not draw like a child: there were no bright colours, no fairy-tale subjects. He set about the work seriously from the start. "I thought neither in literary nor illustrative terms, but in terms of portraiture," he recalled later. "I did not simply draw a landscape, I made a portrait of that landscape." And of course it is no accident that Khachatryan left a great many self-portraits, discovering the secrets of portraiture through his own reflection in the mirror. He often showed his sitters (himself among them) dressed in period costume, in magnificent clothing that lends the images an artistic quality and awakens all kinds of historical or literary associations in the viewer. It is said, incidentally, that Khachatryan himself, unlike the slovenly bohemian artists of his generation, always carried himself as a classical artist and aristocrat. To the point of not putting on winter boots if they did not match that image… His old friend, the poet Razmik Davoyan , posed for Rudolf three times. Being Khachatryan's model was not easy: "Sometimes I had to pose without moving for up to ten hours at a stretch!" Davoyan recalls with a smile. "Especially when Rudolf was working in pencil and insisted on rendering every last detail. Because he was a perfectionist." Not that his models always had it so hard. Once, in Khachatryan's Moscow studio, Levon Igityan witnessed the arrival of a foreign couple (the Moscow Art Theatre had telephoned the artist specially and asked him earnestly to receive them): the husband wanted to commission a portrait of his wife. Khachatryan looked at her, sat her on a chair nearer the window so that there would be enough light, and whispered to Igityan in Armenian: "Twenty to twenty-five minutes, no more." After half an hour's work he told the clients to come back for the picture in the evening. "I went up and looked at what he had managed to do in that time, and I could not believe my eyes," the architect recalls. "He had not drawn it, he had just lightly indicated the mouth and the eyes. That was all!" In answer to his friend's astonishment Rudolf calmly explained: "That is enough, I have looked at her closely." Needless to say, the clients were delighted that evening.
The writer Fazil Iskander once spoke of Khachatryan's work with great vividness: "Why does he render every object in his still lifes so painstakingly: a pomegranate is a pomegranate with all the roughness of its surface, a jug is a jug with all its dents, even the rag displays every fibre of its fringe, and a broom expresses its readiness to set about its duties. In the picture there is no centre and no periphery. Or is everything centre and everything periphery? Yes! That is what he thinks. He thinks that art is love. Everything the artist's loving gaze falls upon is turned into a treasure. A carefully drawn thread of a rag becomes the setting of love and for that reason acquires importance."
The Poet of the Line
In 1961, when Khachatryan was only 24, the State Picture Gallery of Armenia acquired from him a series of portraits of Armenian cultural figures. A year later collectors began buying his work in earnest: Khachatryan had become one of the most promising young artists in the whole country. It was clear that from an "imitator" of Leonardo he had grown into an independent artist with a hand of his own, whose chief distinguishing feature was his work with line. He was called the poet of the line. The art historian Savva Yamshchikov wrote: "A simple, precise line in Khachatryan's drawings becomes a universal means by which he is able to express the richness of the surrounding world, the finest shades of human feeling."
Something Miraculous
Rudolf's mastery reached maturity and perfection, and won wide recognition, in the 1970s, after he moved to Moscow in 1971, binding his life forever to the artist Natalia Schneider , his new muse. In the late 1970s he began to use large sheets of drawing paper; alongside pencil, light-brown liquid ink, a reddish chalk pencil, pen and brush appeared among his materials and tools. The support for his works was no longer only paper, but white or coloured board as well. In 1980 Khachatryan went further still — one of the most interesting periods of his work began: drawing on levkas (a gesso-primed panel). Like the icon painters he adored, he applied this ground to a board before drawing on it. The effect was astonishing. The poet Arseny Tarkovsky wrote, after meeting Rudolf in his Moscow studio: "The snow-white gesso panel glows from within, the light flickers and shifts between the strokes and plays a miraculous part — it seems to lead the viewer into the cave where Aladdin of the Thousand and One Nights found his many-coloured riches. Everyone who has seen Rudolf Khachatryan's work has felt this magnificent effect keenly… And still one does not quite understand by what other means the effect is achieved. Something miraculous is hidden here."
His Own Yerevan
Khachatryan was a very "Yerevan" person. But in essence he created his own Yerevan wherever he was, whether in enormous Moscow or in London, which was alien to him altogether. When old friends would periodically ask him the rhetorical question "Why did you leave Yerevan?", he answered that his city lived inside him, and that was why he was able to draw as he did: with no Yerevan there would be no pictures. And what is "one's own Yerevan" if not a circle of friends? With that the artist never had any trouble. Once Khachatryan helped several Yerevan friends get into some important performance in Moscow when it was already impossible to obtain tickets. The friends were waiting at the entrance when Khachatryan arrived and calmly led them inside. It seemed that absolutely everyone in the theatre was a close friend of his — from the ticket inspector to the actors… Levon Igityan was among those without tickets. After the performance Khachatryan wanted to invite him somewhere to sit and talk. But it was late, and the friend Igityan was staying with lived far away. So Rudolf decided to help with a car and began calling out to someone: "Zhenya, Zhenya!" A car stopped, and out of it stepped Yevgeny Yevstigneev, People's Artist of the USSR, who was only too glad to oblige "dear Rudik"…
Khachatryan was not only an outstanding artist but a wonderful friend and family man. Having moved to Moscow and begun a new life, he nevertheless kept excellent relations with his first wife, Jemma, and their two daughters — so much so that Jemma and Natalia Schneider became good friends. He appeared at exactly the moment he was needed; he did not wait to be asked for help. He supported only those he loved, of course, though there were a great many of them. He is also remembered as a very brave man who feared nothing. He could, for instance, get into a fight with an eminent artist of powerful build simply to stand up for a friend who had been insulted behind his back. His punch, they say, was as strong as a professional boxer's.
A Gift for a Gift
In the early 1970s, when art supplies and pencils in particular were in short supply in Yerevan, a whole box of superb German pencils came into Levon Igityan's hands — the kind that not even Kochar had at the time, let alone the young artists. "I thought at once that they should go to Rudolf," the architect recalls, "and I ran to our 'university' — the café by the Union of Artists. Rudik was not there, so I sat down with Minas Avetisyan and Levon Nersesyan to wait for him. When I showed them the box of 'treasures' they exclaimed with one voice: 'Don't give it to anyone but Rudolf!'" Khachatryan soon arrived. Seeing the precious gift, he first blushed, then pulled a scrap of paper out from somewhere and began making sketches, after which he ran off to the studio to draw. Many years later he gave Igityan a magnificent set of drafting instruments, no less hard to come by than the pencils had been. And he had searched a long time for them: he found acquaintances at the Moscow Architectural Institute, who told him how to get to a black-market dealer who had the instruments he needed. He simply could not remain in anyone's debt, could not fail to answer a gift with a gift even so many years later…
In Motion
At some point two-dimensional, "ordinary" painting was no longer enough for him. In the 1990s Khachatryan decided to develop the principle of "painting in space" of his teacher Yervand Kochar, who back in the 1930s had been the first in the world to give painting multiple dimensions. Khachatryan began making spatial compositions — "multidimensional objects" made of sheets of plywood or copper plates joined at right angles, moving and rotating about various axes. Kochar himself had predicted long before that one day Rudolf would come to painting in space, but in his own way, without copying his teacher. "And then you will tell the world that I was the first," the master added at the time. "This is cosmic art, and so it is boundless, like the cosmos," Khachatryan said of these objects. They are multidimensional not only because sculpture, painting and drawing are united in them: "Unlike a picture hanging motionless on a wall and always the same, these figures are in motion. And every change of position changes the work itself." Khachatryan was certain that two-dimensional painting had died and that the future belonged precisely to this form of art. He devoted all his remaining years to it. He died in 2007 at the age of 70…
Born as a Human Being
Khachatryan used to say that he became a different person when, as a child, he once saw God. There was no other way he could name the light that shone out to him one night. It was like a waking dream — something bright, beautiful, kind. But it was so unexpected that he had to hide under the blanket with his head covered. The vision came three times. Rudolf, by his own account, cried out like a child being born. He was able to fall asleep only after his mother had calmed him. Years later he would say: "We cry when we are born the first time, from our mother's womb. The second time I cried because I was born as a human being."
In the only poem Khachatryan ever wrote, a few lines hold the whole depth of his relation to God and to art:
When I was little,
God came to me
in His own image and His own light.
And out of His light He gave to me,
so that out of this light
I might give my art and go away too."
Text by Artavazd Yeghiazaryan | Images from the book "Rudolf Khachatryan. Drawing," Moscow, Izobrazitelnoye Iskusstvo, 1986
Rudolf Khachatryan. Solo exhibitions
1976 — Museum of Western Art, Odessa / 1978 — USSR Union of Artists, Moscow / 1979 — Union of Artists, Leningrad / 1980 — Union of Artists, Yerevan / 1983 — Museum of Modern Art, Yerevan / 1984 — State Museum of Oriental Art, Moscow / 1985 — Heritage Gallery, Los Angeles, Detroit, USA / 1988 — House of Artists, Yerevan / 1990 — Residence of the Archbishop of Canterbury, London / 1993 — Central House of Artists, Moscow / 1997 — National Gallery of Armenia, Yerevan. State Tretyakov Gallery, Moscow / 2002 — Russian Academy of Arts, Moscow / 2004 — New Hermitage Gallery, Moscow. Moscow Museum of Modern Art
Опубликованные работы
Published works
Տպագրված աշխատանքներ
(12)
Показать ещё 9
Show 9 more
Show 9 more
Свернуть Collapse Collapse
